Библиотека
Исследователям Катынского дела

На правах рекламы:

"Анкор Инвест" (основатель - Герман Лиллевяли отзывы) стал лауреатом престижной премии.

Возбуждение уголовного дела по факту расстрела польских пленных

Первый заместитель Генерального прокурора Польши А. Херцог еще в октябре 1989 г. обратился к Генеральному прокурору СССР А.Я. Сухареву с письмом, в котором, в числе прочих вопросов, просил его возбудить уголовное дело «об убийстве польских офицеров в Катыни и других пока не установленных местах». В ответном письме от 11 января 1990 г. Сухарев сообщал Херцогу, что «Прокуратура Союза ССР не располагает какими-либо доказательствами, опровергающими выводы Специальной комиссии под руководством академика Н.Н. Бурденко»1, и таким образом подтвердил официальную советскую позицию: польских офицеров в Катыни расстреляли немецко-фашистские захватчики. Херцог не согласился с этим доводом и впоследствии продолжал настаивать на своем. При этом он ссылался на то, что в апреле 1990 г. на переговорах в Москве между Президентами СССР и Польши было объявлено об обнаружении документов, «которые косвенно, но убедительно свидетельствуют о том, что тысячи польских граждан, погибших в смоленских лесах ровно полвека назад, стали жертвами Берии и его подручных», а также приводил многочисленные публикации в советской печати, подтверждающие роль НКВД в расстрелах поляков.

22 марта 1990 г. прокуратурой Харьковской области по собственной инициативе было возбуждено уголовное дело по факту обнаружения на территории лесопарковой зоны отдыха Управления КГБ по Харьковской области массовых захоронений советских граждан. В ходе расследования дела были выявлены свидетели, нашедшие в могилах отдельные предметы польской военной атрибутики, что приводило к мысли о захоронении там же польских военнопленных. После сообщений в печати о признании Президентом СССР вины в гибели польских офицеров Берии и его подручных из НКВД этой же прокуратурой в рамках того же уголовного дела 20 августа 1990 г. было возбуждено уголовное дело в отношении Берии, Меркулова, Сопруненко, Бережкова и других сотрудников НКВД.

6 июня 1990 г. прокуратура Калининской (ныне Тверской) области также по собственной инициативе возбудила уголовное дело о судьбе польских военнопленных, содержавшихся с октября—ноября 1939 г. в Осташковском лагере НКВД СССР и бесследно исчезнувших в мае 1940 г. Эти факты невозможно было игнорировать, и Генеральная прокуратура СССР была вынуждена вернуться к этому вопросу. В этой ситуации А.Я. Сухарев поручил провести проверку Главному военному прокурору А.Ф. Катусеву совместно с КГБ и Министерством обороны. По поручению Катусева этот вопрос изучал начальник Управления Главной военной прокуратуры (ГВП) генерал-майор юстиции А.Е. Борискин. Уже 19 сентября 1990 г. он докладывал Катусеву о проведении следствия территориальными прокуратурами областей и, используя этот формальный повод, предложил отказаться от задания по проверке собранных материалов. Борискин также сослался на поступившие ответы из КГБ и Министерства обороны, из которых следовало, что у них не сохранилось документов об этих событиях. В действительности попытка Борискина уклониться от расследования была безосновательной, поскольку Берия, Сопруненко и другие названные к этому времени сотрудники НКВД, причастные к расстрелам поляков, имели воинские звания и поэтому все дело по закону переходило в подследственность ГВП. Виза Катусева от 26 сентября 1990 г. гласила: «Истребуйте дела и поручите расследование». На следующий день Борискин поручил начальнику отдела Управления ГВП полковнику юстиции Н.Л. Анисимову создать следственную группу под руководством подполковника юстиции А.В. Третецкого и включить в нее подполковника юстиции А.Ю. Яблокова и майора юстиции С.В. Шаламаева, истребовать все дела, проработать все публикации, составить план и приступить к расследованию дела, которое получило порядковый номер 159.

В принципе, Генеральная прокуратура СССР могла поручить расследование этого дела любой прокуратуре, как военной, так и территориальной. Передача дела в ГВП, видимо, вызывалась не только требованиями закона о подследственности, но и стремлением поручить расследование наиболее послушному, дисциплинированному, закрытому и умеющему хранить тайны структурному подразделению Прокуратуры СССР, со стабильным кадровым составом прокуроров и следователей.

По указанию руководства Генеральной прокуратуры СССР оба эти дела были переданы в Главную военную прокуратуру, и 27 сентября 1990 г. соединенное уголовное дело было принято к производству группой военных прокуроров для его дальнейшего расследования.

В соответствии с распоряжением Президента СССР от 3 ноября 1990 г. по итогам визита в СССР министра иностранных дел Польши К. Скубишевского, Генеральной прокуратуре СССР было предложено с учетом складывавшихся в тот момент советско-польских отношений «ускорить следствие по делу о судьбе польских офицеров, содержавшихся в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях». Генеральная прокуратура должна была «совместно с Комитетом государственной безопасности СССР и Министерством внутренних дел СССР обеспечить поиск и изучение архивных материалов, связанных с репрессиями в отношении польского населения, оказавшегося на территории СССР в 1939 году, и представить соответствующее заключение»2.

Оглядываясь назад, следует отметить, что, если бы не было положительного решения властей о расследовании дела, их требования оказывать помощь следствию, успешная работа была бы попросту невозможна. Однако поддержка властей ощущалась только на первоначальном этапе расследования, когда шло процессуальное оформление общеизвестных фактов, а затем, когда выяснилось, что следователи копнули глубже, поддержка сменилась настороженным выжидательным безразличием. Когда же следственная группа на основании собранных доказательств пришла к выводу о том, что польские граждане были уничтожены по решению Политбюро ЦК ВКП(б), какого-либо явного отрицательного давления со стороны властей она не ощутила, но у них наступил полный паралич воли к действию. В этих условиях только целеустремленность и профессионализм молодых прокуроров, их привычка не останавливаться на полпути, доводить начатое дело до конца, а также высокие нравственные установки позволили провести расследование надлежащим образом.

Распоряжение Горбачева о необходимости оказания помощи имело в значительной мере декларативный характер, поскольку оно не предусматривало выделения специальных финансовых средств для этого весьма трудоемкого, требующего огромных материальных затрат расследования. В результате на него было затрачено не больше средств, чем на рядовое уголовное дело.

Следователям постоянно приходилось всячески изворачиваться, изыскивать и использовать любую возможность, проявлять недюжинную находчивость, чтобы обеспечить выполнение дорогостоящих следственных действий. Не исключено, что одна из причин поручения дела ГВП кроется в том, что эта прокуратура обслуживает армейские подразделения с большой массой дармовой рабочей силы, за которую не принято платить.

Специалисты-военнослужащие привлекались для проведения многочисленных экспертиз, для перевода польских материалов на русский язык, для выполнения многих других технических заданий. Такие масштабные следственные действия, как проведенные в Харькове, Медном, Катыни и Томске эксгумации, стали возможными благодаря самоотверженному солдатскому труду, помноженному на бесценную помощь, знания и опыт лучших специалистов Польши с мировым именем в областях судебной медицины, фалеристики, палеонтологии, истории, юриспруденции и других и применение ими высококачественной экспертной техники и материалов. Длительная работа как польских специалистов, так и российских военнослужащих не была должным образом оплачена. Комплексная экспертиза, проведенная по делу авторитетными российскими учеными, на которую ими было затрачено более 2-х лет, также проводилась на общественных началах, без оплаты.

В состав следственной группы вошли военные прокуроры Главной военной прокуратуры: А.В. Третецкий, С.С. Радевич, А.Ю. Яблоков, С.В. Шаламаев и В.М. Граненов. Прокурорский надзор за расследованием дела осуществлял Н.Л. Анисимов, который на первоначальном этапе следствия был не только непременным участником практически всех следственных действий, но и направлял всю работу следственной группы. С последующей потерей интереса к катынской проблеме у влиятельных политиков страны он отошел от этого дела и фактически стал препятствовать его тщательному расследованию.

В связи с высоким поручением дело постоянно находилось на контроле Главного военного прокурора, был ли это генерал-полковник юстиции А.Ф. Катусев или сменивший его на этом посту генерал-полковник В.Н. Паничев, первый заместитель Главного военного прокурора генерал-лейтенант юстиции Л.М. Заика или сменивший его генерал-лейтенант юстиции Г.Н. Носов. Непосредственный контроль за расследованием осуществлял заместитель Главного военного прокурора генерал-майор юстиции В.С. Фролов, а затем генерал-майор юстиции В.А. Смирнов. Отношение руководства ГВП к делу менялось в соответствии с изменением интереса к нему политического руководства. Вначале была дана установка не обращать внимания на привходящие факторы, различные заявления и публикации, расследование проводить тщательно и объективно, найти места захоронений расстрелянных поляков, провести эксгумации для подтверждения факта захоронения, все это оформить процессуально с соблюдением юридической процедуры. В духе объявленного ранее политическим руководством страны предварительного заключения предполагалось, как в принятой процедуре реабилитации, принять отвечающее праву решение о виновности руководства НКВД в расстрелах, а затем прекратить дело за смертью виновных.

О расследовании Катынского дела знали практически все сотрудники ГВП. Отношение к нему было неоднозначным. Многие считали его чисто политическим и к расследованию отнеслись отрицательно. Были и такие, которые считали, что движение к демократии иссякнет, сменится на обратный курс и тогда участники следственной группы сами могут быть подвергнуты репрессиям. В связи с этим некоторые прокуроры, которым первоначально было предложено работать в группе, от этого предложения отказались.

Следственная группа была сформирована из прокуроров, которые до службы в ГВП длительное время работали следователями и имели большой практический опыт расследования всех категорий уголовных дел. В то же время они не менее года отработали в ГВП в отделе по реабилитации жертв сталинских репрессий и на огромном количестве пересмотренных уголовных дел непосредственно убедились в преступности и исключительной жестокости сталинского режима. Поэтому с моральной точки зрения все члены группы считали своим почетным долгом добросовестно расследовать одно из наиболее тяжких преступлений сталинщины.

Члены следственной группы в то время мало интересовались политической подоплекой дела. Хотя это дело было необычным, уникальным, их стремление было единым — максимально добросовестно и профессионально расследовать его с применением методики, характерной для расследования убийств, и выяснением всех соответствующих вопросов предмета доказывания.

Уголовное дело принял к своему производству и был руководителем следственной группы А.В. Третецкий (на тот момент подполковник, впоследствии генерал-майор юстиции). Его энергичность, большой организаторский талант и целеустремленность, в сочетании с высокой юридической квалификацией, огромным трудолюбием и человеческим обаянием обеспечили как успешное выполнение наиболее важных следственных действий (таких как эксгумации в Харькове и Медном), так и слаженную и эффективную работу следственной группы в целом.

В августе 1992 г., в разгар следствия, Третецкий перешел на работу в аппарат вице-президента РФ А.В. Руцкого, и дело было передано А.Ю. Яблокову, который вел его уже практически один до середины июля 1994 г. Затем, после вывода Яблокова на пенсию, оно было передано в производство С.В. Шаламаеву, одному из самых молодых и перспективных, ценимых руководством офицеров ГВП.

Огромный вклад в расследование внес полковник юстиции С.С. Радевич, даже когда основными для него стали другие занятия. Благодаря прекрасной ориентировке в польской тематике и таланту исследователя, зрелости и жизненной мудрости в сочетании с обостренным чувством справедливости, исключительным трудолюбием, то есть синтезу наилучших человеческих качеств, он стал самым непримиримым и последовательным борцом за раскрытие катынского преступления, которое считал наиболее бесчеловечным проявлением тоталитаризма. Его убежденность, неконъюнктурность его позиции, умение быть самим собой как с подчиненными, так и с самыми высокими начальниками, бескомпромиссность в отстаивании своего мнения вызывали искреннее уважение всех, с кем он общался. Внешне неторопливый и добродушный, честный и отзывчивый, он был готов прийти на помощь любому, кто в ней нуждался. Все эти качества сделали его моральным лидером всей следственной группы. Радевича не надо было уговаривать включаться в нередко тягостные, нелегкие следственные действия по делу или переводить польские материалы. Он взял на себя тяжелейший труд достучаться в двери кабинетов руководителей государственной администрации и убеждать их в необходимости выдать следствию документы самого высокого уровня принятия решений — Политбюро ЦК ВКП(б) и НКВД. Благодаря ему голос прокуратуры был слышен в верхах и звучал настойчиво, что было значительным успехом.

В декабре 1992 г. Радевич по достижении пенсионного возраста уволился с военной службы и перешел в Генеральную прокуратуру Российской Федерации. Свой шаг он объяснил коллегам тем, что возможности Главной военной прокуратуры в расследовании Катынского дела исчерпаны, ее уровень недостаточен для успешного его завершения. Без оказания внешней, обязательной для руководства ГВП политической помощи дальнейшее поступательное движение дела было затруднительным. Он надеялся такую посильную помощь оказывать, находясь на новом месте.

Однако уже через полгода после перехода в Генеральную прокуратуру в возрасте всего лишь 50-ти лет С.С. Радевич скончался от сердечного приступа. Перенапряжение сил, неизбежные стрессы и связанные с этим моральные потрясения подорвали его здоровье.

Нельзя не отметить самое активное участие в выполнении следственных действий военного прокурора В.Н. Граненова, который дополнял следственный коллектив единомышленников, отвечая за применение компьютерной и криминалистической техники, что позволило переработать значительный по объему следственный материал.

18—20 декабря 1990 г. участники следственной группы познакомились со своими польскими коллегами — заместителем Генерального прокурора Польши С. Снежко, прокурором департамента Министерства юстиции Х. Ставрилло и начальником отдела Главной военной прокуратуры Польши С. Приемским — и совместно работали в Главной военной прокуратуре. В дальнейшем регулярные встречи проводились каждые 3—4 месяца как в ГВП, так и в правоохранительных органах Польши. Оглядываясь назад и подытоживая проделанную совместно работу, можно смело утверждать, что без активного участия Снежко и его коллег просто невозможно было бы достичь таких положительных результатов в расследовании дела. В значительной степени это было обусловлено ролью и усилиями С. Снежко — не только высокопрофессионального юриста, но и умного, опытного, контактного человека, в котором органично сочетаются, с одной стороны, твердость и настойчивость, а с другой — необходимая гибкость. Он не только отлично владеет русским языком, что позволило ему принимать самое активное участие в наиболее ответственных следственных действиях — таких как эксгумации в Харькове, Медном, Катынском лесу, в допросах свидетелей Сопруненко, Сыромятникова и других, в обсуждениях на совместных рабочих встречах хода работ и перспектив дальнейшего расследования дела, но и удивительно хорошо знает советско-российскую действительность, особенности русского характера и стиля работы российских чиновников. Эти качества помогали оперативно решать появлявшиеся проблемы, преодолевать возникавшие периодически трудности. Кроме того, статус Снежко позволял ему сразу после встреч со следователями российской стороны непосредственно обращаться в Генеральную прокуратуру РФ и Правительство РФ и устранять возникавшие затруднения.

Важнейшую роль сыграло великолепное знание Снежко предмета доказывания по уголовному делу, что было особенно ценно на первоначальном этапе следствия. В простой, неформальной обстановке он ознакомил следователей с основными проблемами дела, передал для приобщения к его материалам практически недоступные тогда в СССР книги польских авторов — «Смерть в лесу» Я. Заводного, «Катынь» Ю. Мацкевича, опубликованные свидетельства бывших военнопленных — «В тени Катыни» С. Свяневича, «На бесчеловечной земле» Ю. Чапского, а также исследования польских ученых — «Катынская драма» Ч. Мадайчика, «Убийство в Катыни» Е. Тухольского и другие издания из этого ряда публикаций. Они позволили развернуть и проводить расследование с более глубоким пониманием существа дела.

Кроме работников ГВП, в состав следственной группы во исполнение распоряжения Президента СССР были включены представители территориальных органов прокуратуры и ведомства безопасности. От управлений Комитета государственной безопасности (УКГБ) по Смоленской, Харьковской и Тверской областям были включены В.Я. Тюкавин, А.Б. Туркевич, Н.Н. Мурзин, В.Я. Ершик и другие. Они оказали определенное содействие при проведении эксгумаций на территории этих областей и по поручениям ГВП выполняли отдельные следственные действия.

К следственной группе были прикомандированы «в помощь» представители центрального аппарата КГБ СССР — полковники Ю.И. Скобелев, Л.А. Капитанов и другие, которые в отличие от следователей УКГБ областного звена не столько помогали ходу следствия, сколько держали его под контролем. Было очевидно, что органы госбезопасности не оставят без внимания это дело, так как они явно, несмотря на распоряжение Президента СССР, не были заинтересованы в установлении истины, поскольку расследование касалось темного прошлого организации, в которой, как и прежде, культивируется гордость чекистскими традициями и где сильна преемственность поколений, основанная на кастовости и элитарности положения в обществе.

В то же время эта организация была вынуждена выполнять волю политического руководства страны, которая обязывала их оказывать содействие в расследовании. Вот мнение по этому вопросу старшего военного прокурора А.Ю. Яблокова: «Оценивая в целом всю проведенную совместно с органами безопасности работу, следует признать, что она протекала в диапазоне от добросовестного выполнения наших поручений до прямого противостояния и неприятия проводимого расследования».

Эта ситуация как в зеркале отразилась в событиях августа 1991 г., имевших место при проведении эксгумации на территории Тверской области. Индифферентное отношение к следственному действию, проводимому военными прокурорами на территории дачных участков УКГБ по Тверской области, начальник этого управления генерал-майор госбезопасности В. Лаконцев сменил на открытую неприязнь и требование остановить работы, когда 19 августа пришло известие о попытке ГКЧП совершить государственный переворот. По требованию Лаконцева члены следственной группы были доставлены в УКГБ, где он потребовал прекратить раскопки и освободить подведомственную ему территорию. В его голосе зазвучала угроза, когда он заявил, что не может обеспечить безопасность военных прокуроров, представителей польских правоохранительных органов и экспертов. Однако они не подчинились. Уже через несколько дней, когда стало ясно, что путч провалился, тот же Лаконцев явился собственной персоной на место раскопок и долго разглагольствовал о важности проводимой работы. Несмотря на то что об этом казусе широко сообщалось в центральных средствах массовой информации, Лаконцев не только сохранил свои позиции, но и был впоследствии повышен по службе.

Во всяком случае, для «совместной работы» с центральными органами госбезопасности на всем протяжении следствия были характерны два момента.

Во-первых, отсутствие с их стороны всякой инициативы в предоставлении нужных следствию документов, сведений о свидетелях. Следователям приходилось сначала доказать существование тех или иных документов и только после этого их запрашивать.

Во-вторых, постоянное стремление контролировать расследование, чтобы оно не выходило за узко трактуемые рамки, обозначенные поручением политического руководства страны. Даже после обнаружения и отбора документов в архивах органов безопасности для их получения требовались развернутые письменные справки с анализом собранных доказательств и обоснованием необходимости их передачи в руки следствия, вдобавок за подписями руководителей ГВП или даже Генпрокуратуры.

Именно поэтому многие запросы документов в КГБ СССР, а затем в Федеральной службе контрразведки (ФСК) РФ, невзирая на отрицательные ответы, неоднократно дублировались, дополнялись вновь собранными доказательствами.

Перестал существовать Советский Союз, сменилось политическое руководство, М.С. Горбачева заменил Б.Н. Ельцин, трансформировались ориентиры и настроения в обществе. Почти что ежегодно менялись Генпрокуроры страны, руководители ГВП и органов безопасности. Дело дошло до того, что едва не была ликвидирована сама Главная военная прокуратура, но все ограничилось ее временным переименованием. Расследование дела № 159 по факту расстрела польских военнопленных шло своим ходом. Настойчивость следователей в истребовании документов и сборе вещественных доказательств поддерживалась уверенностью в правоте своих действий, основанной на знании законов, уже добытых сведениях и их логическом анализе.

Длительная предварительная переписка с органами госбезопасности с целью выяснения мест захоронения поляков долго ничего не давала. Ответы были стандартными: сведений об этом не сохранилось. Когда на основании локальных данных было решено начать эксгумацию в Харькове, военные прокуроры сначала откопали захоронения советских граждан, а уже потом, по ненавязчивым и как бы случайным подсказкам местных сотрудников госбезопасности «наткнулись» на захоронения польских офицеров. При проведении второй эксгумации, в Медном, сотрудники госбезопасности Тверской области сразу показали места, где следовало копать и где действительно были обнаружены массовые захоронения поляков.

Разумеется, дело было в сугубой засекреченности этих территорий. Элементарная логика подсказывала, что за давностью и ненужностью могли быть уничтожены уголовные и личные дела на военнопленных, постановления особых совещаний, картотека военнопленных и завербованной агентуры, но только не списки-реестры мест массовых захоронений, и особенно захоронений иностранцев, любые сведения о которых учитывались особо. Ведь эти захоронения остались недвижимыми. Поскольку спрятать их было невозможно и нельзя было исключить, что они могут быть случайно (как в Харькове) обнаружены, их следовало как-то учитывать, отличать от других и охранять. Поэтому, как правило, они находятся на спецтерриториях органов безопасности и их локализация в самом ведомстве хорошо известна. Другое дело, что она глубоко засекречена, поскольку ее обнаружение может повлечь за собой раскрытие других расположенных на тех же территориях захоронений жертв массовых репрессий, крайне нежелательное для карательных органов. Тем не менее факт расстрела польских военнопленных был установлен и локализация захоронений на местности обнаружена.

То же самое можно сказать и о многочисленных просьбах представить в распоряжение следствия документальное воплощение главного политического решения, на основании которого были расстреляны польские военнопленные. Несмотря на неоднократные отказы, отрицание самого факта его существования, когда прокурорами было бесспорно доказано, что такое постановление Политбюро ЦК ВКП(б) имело место в действительности и что для объективного вывода следствие могло бы обойтись и без самого документа, постановление было выслано из Архива Президента Российской Федерации в ГВП.

Сходная ситуация сложилась и с поиском документов о расстрелянных польских гражданах в Украине. Из Министерства безопасности (МБ) России на запросы следствия отвечали, что такие документы не сохранились. А впоследствии выяснилось, что по политическим мотивам МБ РФ провело розыск двух человек из этого списка — отцов министра внутренних дел Республики Польша А. Мильчановского и Маршала Сейма А. Стельмаховского — и установило, что в Украине сохранились списки расстрелянных там польских граждан. Однако, даже зная, что эти списки ищут следователи ГВП, их в известность никто не поставил. Об этих фактах стало известно из случайного источника, после чего по новым конкретным запросам прокуратуры эти списки были представлены. Аналогично складывалась работа с поиском свидетелей из центрального аппарата НКВД СССР, причастных к работе особого совещания, свидетелей уничтожения документов о расстреле поляков и в других случаях.

Опираясь на полученные правомочия, военные прокуроры добивались доступа в ранее закрытые для исследования катынской темы архивные хранилища страны. Это были несвойственные для ГВП по своему характеру и масштабам изыскания. На протяжении всего периода расследования факты и обстоятельства дела собирались по крупицам всем составом следственной группы в Центральном государственном архиве, Особом архиве, Архиве Советской Армии, Подольском военном архиве, Ленинградском военно-медицинском архиве, Архиве КГБ СССР/ФСБ РФ, Архиве Правительства РФ, Архиве Президента РФ, многих областных архивах РФ. Неоднократно делались запросы в архивы Украины и Белоруссии. По этим следам затем пошли издатели двусторонней публикации «Катынь: Документы преступления», получили доступ к материалам названных архивов.

Участие ученых на этом этапе следствия было невелико. После первых публикаций Н.С. Лебедевой прокуроры пытались привлечь ее к поисковым работам в архивах, обеспечив ей более широкий доступ к документам. Взаимодействие оказалось односторонним. Юристы помогли ей сориентироваться в правовой стороне дела. Однако она была озабочена прежде всего подкреплением своего «приоритета» и отнюдь не торопилась способствовать комплектованию корпуса необходимых следствию документов, более того, не остановилась даже перед торможением расследования, поставив на первое место свои личные планы. От помощи Лебедевой пришлось отказаться.

Получаемые документы позволили строить обоснованные версии происшедшего, проводить целенаправленный поиск мест захоронений, свидетелей и различных документов о событиях того времени. Это дало возможность, несмотря на активное уничтожение органами госбезопасности документов, обнаружить такую их совокупность, которая в итоге воссоздала полную и объективную картину происшедшего в 1939—1940 гг.

Реконструкция событий, выявление обстоятельств велись с опорой на правовую, а не идеологически-деформированную трактовку основ советско-польских отношений перед Второй мировой войной, которые юридически регулировались Рижским мирным договором от 18 марта 1921 г., Договором о ненападении от 25 июля 1932 г., Конвенцией об определении агрессии, подписанной в июле 1933 г., — документами, гарантировавшими суверенитет, неприкосновенность границ и невмешательство в дела друг друга. Возникли сложные проблемы.

Как же рассматривать обстоятельства массового убийства польских военнопленных и были ли они военнопленными? Была ли война между СССР и Польшей в сентябре 1939 г.? Что привело к сентябрьским событиям? С неизбежностью встал вопрос о содержании подписанного 23 августа 1939 г. советско-германского договора о ненападении. Его составной частью являлся тщательно скрываемый, но 24 декабря 1989 г. постановлением Второго съезда народных депутатов СССР осужденный и объявленный недействительным секретный дополнительный протокол, которым фактически, в нарушение вышеназванных советско-польских соглашений, был оформлен сговор с фашистской Германией, направленный на раздел территории Польского государства и уничтожение польской государственности. Создавали ли секретные приложения новую правовую базу для трехсторонних советско-германо-польских отношений? Нарушали ли они международное право? Были ли тайным надправовым, неправовым сговором, использованным Сталиным против Польши и других стран? Если есть основания ответить на первые два вопроса положительно, то генеральный секретарь ЦК ВКП(б) Сталин совместно с членами Политбюро ЦК ВКП(б) — председателем СНК СССР и наркомом иностранных дел СССР Молотовым, заместителем председателя СНК СССР и наркомом обороны СССР Ворошиловым, заместителем председателя СНК СССР и наркомом внешней торговли СССР Микояном, председателем Президиума Верховного Совета СССР Калининым, заместителем председателя СНК СССР, наркомом путей сообщения, топливной промышленности и нефтяной промышленности СССР Кагановичем, кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б), наркомом внутренних дел СССР Берией, представлявшими высшую государственную власть в стране — при определении позиции СССР по одному из узловых вопросов его внешней политики перед началом Второй мировой войны грубо нарушили названные нормы международного права и обязательства СССР по отношению к Польше (уважение ее суверенитета, территориальной целостности, соблюдение взаимной неприкосновенности). Сталинское стремление действовать вне права несомненно, как и стремление найти обоснование и оправдание в «ликвидации» Польского государства Германией. Найденные в архивах военными прокурорами документы привели к однозначному позитивному ответу на эти вопросы и позволили воссоздать целостную картину происшедшего в эти годы. Она оказалась такова.

После нападения 1 сентября 1939 г. Германии на Польшу, поторопившись с объявлением о выходе польского правительства со своей территории и даже «ликвидации» Польского государства, СССР в соответствии с тайной договоренностью с Германией без объявления войны 17 сентября 1939 г. развернул на всем протяжении советско-польской границы боевые действия против польских пограничников и польской армии. За две недели боев советские войска продвинулись по территории Польши навстречу германской армии к заранее согласованному рубежу. Хотя формально война не объявлялась, были не просто задержаны, но взяты в плен более 230 (по данным военных — до 400) тыс. польских граждан.

28 сентября 1939 г. был заключен Договор о дружбе и границе между СССР и Германией, к которому прилагались один конфиденциальный и два секретных протокола. Он закрепил раздел территории Польши, ликвидацию ее государственности и армии, что имело соответствующие последствия для военнопленных. Да и кем, собственно, они могли считаться? Военнопленными или интернированными? Просто арестованными?

Все правовое регулирование осуществлялось подзаконными актами. Прежде всего, «Положением о военнопленных», принятым Экономсоветом при Совете народных комиссаров СССР 20 сентября 1939 г. По приказу наркома внутренних дел Берии от 19 сентября 1939 г. было организовано Управление по делам военнопленных НКВД СССР (УПВ НКВД СССР), которое возглавил П.К. Сопруненко. Действия в отношении Польши были определены как «состояние войны», а захваченные при этом польские граждане — как военнопленные.

Что это должно было означать в правовом отношении? Фактически это было не оформленное юридически, но признанное советской стороной состояние войны, что влекло за собой разнообразные нарушения международного права.

Советское правительство в 1918 г. обязалось соблюдать Женевскую конвенцию 1864 г. во всех ее позднейших редакциях, а также все другие международные конвенции, касающиеся Красного Креста и признанные Россией до октября 1917 г. Поэтому советское правительство было обязано соблюдать и требования Гаагской конвенции «О законах и обычаях сухопутной войны» от 18 октября 1907 г. Однако были грубо нарушены и эти обязательства.

В частности, вопреки названным международным договорам «Положение о военнопленных» позволяло распоряжением Главного военного командования признавать пленными любых гражданских лиц, захваченных в ходе военных действий. Вводились весьма суровый режим содержания в лагерях для военнопленных, система допросов и репрессивных мер к нарушителям этого режима. Ограничивались суммы наличных денег, которые мог иметь при себе военнопленный, предусматривалось привлечение к работам офицеров, устанавливалась уголовная ответственность за все воинские и общеуголовные преступления. Предусматривалась и исключительная мера наказания — смертная казнь. Как эти положения воплощались в жизнь? Почему с самого начала содержания военнопленных в лагерях директивой Берии от 8 октября 1939 г. определялось, что эти лица не подлежали освобождению ни при каких обстоятельствах? Это грубо противоречило нормам Гаагской конвенции, предписывающим освобождать военнопленных после окончания военных действий. Не могло не привлечь внимания то обстоятельство, что, выполняя приказы Берии, П.К. Сопруненко и И.Б. Маклярский давали прямые указания подчиненным ориентироваться не на нормы международного права о содержании военнопленных, а только на директивы УПВ НКВД СССР3. Становилось очевидным, что на всех этапах раздела и уничтожения Польского государства непосредственно определяли дальнейшую судьбу военнопленных и других польских граждан Сталин и его ближайшее окружение в Политбюро ЦК ВКП(б), а также НКВД. 2 октября 1939 г. по представлению Л.П. Берии и Л.З. Мехлиса Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О военнопленных». Органам НКВД СССР предписывалось сосредоточить офицеров, крупных военных и государственных чиновников в Старобельском лагере НКВД Ворошиловградской (Харьковской) области. Других служащих аппарата управления, в том числе полицейских, жандармов, тюремщиков, разведчиков, контрразведчиков и прочих, следовало содержать в Осташковском лагере НКВД Калининской (Тверской) области. Рядовых и младший командный состав с отошедшей к Германии части Польши содержали до последовавшего обмена военнопленными с немцами в Козельском и Путивльском лагерях; 25 тыс. поляков этой категории оставалось для строительства дороги Новгород-Волынский—Львов до декабря 1939 г. Солдат, призванных с территории Западной Белоруссии и Западной Украины, было предписано отпустить по домам.

Следователи собрали и проанализировали корпус документов о движении потоков военнопленных, в том числе приказы Берии от 3 октября 1939 г.4, в которых он конкретизировал поставленные перед Осташковским и Старобельским лагерями задачи. Он предписывал разделить военнопленных по категориям, организовать среди них оперативную работу с целью выявления разведчиков, а также членов «антисоветских организаций».

Надлежало установить количество военнослужащих и других польских граждан, захваченных в плен. В разных советских источниках оно определялось не одинаково. По данным газеты «Красная звезда», в плен было взято более 230 тыс. поляков. Молотов в своем выступлении 31 октября 1939 г. назвал цифру около 250 тыс. человек. По данным конвойных войск, число перевезенных составляло 226397 человек. После проведенной регистрации в Западной Украине и Западной Белоруссии было арестовано более 20 тыс. человек аналогичных пленным категорий — более 1,2 тыс. офицеров, более 5 тыс. работников аппарата управления и т.д.

В конечном счете, по польским данным, приводимым Ч. Мадайчиком, в советском плену осталось 180 тыс. солдат и офицеров. По данным Сопруненко, которые он изложил в справке от 3 декабря 1941 г., в лагерях НКВД СССР содержалось 130.242 военнопленных и доставленных из Прибалтики интернированных. В 1939 г. было отпущено по домам 42.400 жителей западных областей Украины и Белоруссии и отправлено в Германию 42.492 человека жителей территории Польши, отошедшей к Германии. Из этого количества 15.131 человек содержались в Козельском, Старобельском и Осташковском лагерях НКВД. Весной 1940 г. военнопленные из этих лагерей были отправлены в распоряжение УНКВД Смоленской, Харьковской и Калининской областей5.

Были ли это, как принято считать, только пленные польские офицеры? По данным на 29 декабря 1939 г. УПВ НКВД СССР из общего числа военнопленных 56,2%, т.е. несколько более половины, составляли офицеры. Из этого количества кадровые армейские офицеры составляли 44,9%, а офицеры запаса — 55% (остальные 650 человек — офицеры в отставке и инвалиды)6. Эти данные удалось окончательно уточнить с получением «особого пакета № 1».

Таким образом, большинство офицеров в лагерях состояло из офицеров запаса, которые после объявления мобилизации проходили срочное обучение в лагерях, имея гражданские массовые профессии учителей, инженеров, врачей, юристов, священников, журналистов. Среди них были писатели и поэты, общественные и политические деятели, профессора и доценты высших учебных заведений, в том числе и ученые с мировым именем.

Среди гражданских лиц, также содержавшихся в лагерях для военнопленных, преобладали государственные служащие и чиновники всех уровней управления, полицейские, местная администрация, осадники, члены различных политических партий и др.

В это же время, на занятых территориях в соответствии с приказом замнаркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулова от 5 ноября 1939 г. силами НКВД БССР и УССР «в целях быстрейшего очищения от враждебных элементов» продолжались выявление и аресты представителей польского государственного аппарата — чиновников местных органов управления, полиции, суда, прокуратуры, офицеров, а также работников образования, священнослужителей и других. Они квалифицировались как агенты, провокаторы, диверсанты, резиденты, участники контрреволюционных организаций, содержатели конспиративных квартир, контрабандисты, разведчики, контрразведчики и арестовывались с единой формулировкой за «совершение контрреволюционных преступлений»7.

В связи с огромным размахом развернутых репрессий и переполнением арестованными тюрем Западной Белоруссии и Западной Украины в конце 1939 г. их стали направлять в лагеря для военнопленных. Эти лагеря были нужны и для размещения интернированных из Литвы, и для пленных советско-финской войны. 16 апреля 1940 г. Берия в письме Сталину № 1379/6 сообщал, что Германия желает передать свыше 50 тыс., Венгрия — 4 тыс. и Словакия — 107 военнопленных поляков из числа жителей западных областей Белоруссии и Украины8. Нежелание распускать их по домам вело к крайней переполненности лагерей.

Следствие установило, как НКВД пытался решить эту задачу.

Предлагались частичные решения, не снимавшие проблемы в целом, и поэтому, как недостаточно радикальные, эти предложения не были приняты. Так, П.К. Сопруненко и С.В. Нехорошев в письме Берии от 20 февраля 1940 г.9 предлагали в целях разгрузки Старобельского и Козельского лагерей отпустить 300 тяжелобольных, полных инвалидов, туберкулезников и лиц старше 60 лет из числа офицерского состава, 400—500 человек из числа офицеров запаса, жителей западных областей УССР и БССР — агрономов, врачей, инженеров и техников, учителей, на которых не было компрометирующих материалов. Но и в этом письме «социально опасные лица» подлежали ликвидации. Предлагалось примерно на 400 человек — офицеров Корпуса охраны пограничья, судейско-прокурорских работников, помещиков, активистов организаций ПОВ (Польска организация войскова; под традиционным названием было создано новое формирование) и «Стшелец», офицеров 2-го отдела Польского Главного штаба, офицеров информации — оформить дела для рассмотрения на Особом совещании при НКВД СССР.

А вот вопрос об освобождении основной массы военнопленных, содержавшихся в Старобельском, Козельском и Осташковском лагерях, вообще не ставился. Решение их судьбы было только делом времени. Ситуация была тупиковая: отпускать не хотели в силу классовых установок (на советской территории такие категории населения уничтожались), а содержать было слишком тяжко. В лагерях временно проводилась оперативная и учетная работа — вербовались внешняя и внутренняя агентура и т.д.

В СССР в то время активно использовался принудительный труд и аксиомой считался тезис о доходности труда заключенных лагерей. Однако, как видно из доклада руководителей Осташковского лагеря П.Ф. Борисовца и И.А. Юрасова Сопруненко, содержание польских военнопленных было убыточным и в сутки составляло 2 руб. 58 коп. на одного человека10. Переполненность лагерей и их убыточность, необходимость размещения новых контингентов военнопленных подталкивали к ускоренному решению судьбы польских пленных. Однако главным было другое: из донесений, рапортов, докладов и других документов однозначно следует, что польские военнопленные с самого начала воспринимались сотрудниками НКВД как «классово чуждый и враждебный элемент». Предпринимались попытки хотя бы часть из них «перековать» в принятом в то время в советском тоталитарном государстве стиле. В Осташковском, Старобельском, Козельском лагерях НКВД был создан мощный партийно-политический аппарат, снабженный необходимой техникой, наглядной агитацией и кинофильмами, прославлявшими советский образ жизни. Не только сотрудники лагерей, но и партийные деятели областного масштаба систематически читали военнопленным лекции. Однако усиленная пропагандистская работа, естественно, не приносила ожидаемых результатов. Так, в докладных записках начальников лагерей Сопруненко отмечалось, что офицеры в большинстве своем настроены патриотически, к вступлению Красной Армии на территорию Польши относятся враждебно и считают это агрессией, заявляют, что «Польша еще не погибла». Менталитет охранников не позволял воспринимать подобные настроения как естественные. Наоборот, они полностью отторгались с ультраклассовых позиций. Так, считалось, что в этом лагере находилась «опора польской шляхты, заклятые враги советской власти», поскольку они заявляли: «от одних врагов бежали, к другим попали», «советское правительство проводит такую же агрессивную политику, как и Германия». Необходимость выполнения секретных обязательств перед Германией, в частности противодействия польскому освободительному движению, стимулировала усиление негативного отношения к настроениям поляков, даже таким, о которых Б.П. Трофимов докладывал Берии 20 октября 1939 г. по Старобельскому лагерю: «Подавляющее большинство военнопленных офицеров открыто резко враждебно настроено по адресу Германии и скрыто враждебно по отношению к СССР».

Советское руководство не признавало существования Польского государства и рассматривало содержавшихся в лагерях польских пленных как тех лиц, на которых держалась чуждая в классовом отношении польская государственность. А на советской территории, какой считались «освобожденные» украинско-белорусские земли, для «классовых врагов» места не было.

С ноября 1939 г. к работе с военнопленными активно подключились секретные службы — особые отделения лагерей и особые отделы армий и военных округов. Следствие установило, каковы были их цели. Они выявляли через арестованных военнопленных бывших представителей государственного аппарата на местах и с этой целью переводили военнопленных из лагерей в тюрьмы и наоборот. Дела на отдельных военнопленных направлялись в военные трибуналы армий, правда, в исключительном порядке. Уже с начала декабря 1939 г. в Осташковском лагере, где сосредоточили представителей аппарата «буржуазно-помещичьего государства», интенсивно проводилась подготовка по крайне упрощенной процедуре дел для передачи на особое совещание. На 30 декабря 1939 г. группа следователей из 14 человек сумела оформить две тысячи дел и пятьсот из них отправила на особое совещание11. Для рассмотрения дел была выработана процедура, которая наглядно просматривается, в частности, в оформлении дела № 649 в отношении полицейского С. Олейника. На стандартном бланке обвинительного заключения было зафиксировано, что ему вменяется в вину совершение преступления, предусмотренного статьей 58-13 УК РСФСР — «за активную борьбу против революционного движения», без конкретизации состава преступления. Дело было рассмотрено начальником особого отдела НКВД 7-й армии РККА 29 декабря 1939 г. с постановлением направить на Особое совещание при НКВД СССР и утверждено начальником Осташковского лагеря 6 января 1940 г. Олейник получил срок. Но когда было принято единое решение о всех польских военнопленных, он был расстрелян в УНКВД по Калининской области и захоронен в пос. Медное.

Был еще один, сугубо ведомственный мотив. Из плана агентурно-оперативных мероприятий по Старобельскому, Козельскому и Осташковскому лагерям военнопленных, утвержденного Берией 27 октября 1939 г. с резолюцией: «Не разбрасываться. За многими не гнаться», следует, что, проводя вербовку агентуры, следовало «обставлять дело таким образом, чтобы исключить расшифровку проводимой работы. В случае срыва вербовки военнопленного в общежитие не допускать, изолировав его под благовидным предлогом...»12 Для сохранения секретности завербованной агентуры и ее защиты желательно было исключить выход на свободу оставшихся в лагерях пленных. Такова была логика этой службы.

По аналогичной с военнопленными схеме оформлялись уголовные дела с передачей на особое совещание в отношении арестованных поляков в Западной Украине и Западной Белоруссии. Так, в марте 1940 г. был арестован за службу в польской полиции и в октябре того же года направлен особым совещанием НКВД СССР на основании статьи 54-13 УК УССР (аналогична статье 58-13 УК РСФСР) на 8 лет в исправительно-трудовые лагеря Юзеф Пясецкий, сын Винцента. Таким же образом по статье 54-13 УК УССР был привлечен к уголовной ответственности и Ю. Чурек13. К некоторым военнопленным применялись и другие статьи, предусматривающие ответственность за «контрреволюционные преступления». В частности, известному ученому Станиславу Свяневичу инкриминировалась статья 58-6 УК РСФСР (шпионаж).

В ходе следствия в ГВП было установлено, что в феврале 1940 г. Берия решил запустить в действие в отношении основной массы военнопленных и других поляков, содержавшихся в тюрьмах и лагерях, опробированную систему особых совещаний НКВД СССР. В письме заместителя наркома внутренних дел В.Н. Меркулова от 22 февраля 1940 г., адресованном Сопруненко и начальникам УНКВД, на территории которых находились эти тюрьмы и лагеря для военнопленных, говорилось: «По распоряжению наркома внутренних дел Берии всех содержащихся в Старобельском, Козельском и Осташковском лагерях НКВД бывших тюремщиков, разведчиков, провокаторов, осадников, судебных работников, помещиков, торговцев и крупных собственников перевести в тюрьмы, перечислив их за органами НКВД. Все имеющиеся на них материалы передать в следственные части УНКВД для ведения следствия»14. Это распоряжение Сопруненко и Нехорошев продублировали для начальников лагерей в своем письме от 23 февраля 1940 г. Принятое Берией решение еще не касалось основной массы военнопленных — офицеров и полицейских. Кроме того, даже упрощенная процедура особого совещания требовала проведения предварительного следствия, предъявления обвинения, составления обвинительного заключения, слушания дела на особом совещании, где кроме представителя НКВД должен был присутствовать прокурор и представитель милиции. Вскоре был придуман более радикальный и быстрый метод, ускоривший сроки «разгрузки» лагерей и обеспечивший сохранение тайны. Дело в том, что вынесенное особым совещанием решение могло быть опротестовано, что ставило под сомнение секретность проводимой акции, которая была, по существу, преступной. Поэтому вскоре путь, формально создававший видимость законности, был отвергнут как не обеспечивавший решение задачи срочной и тайной разгрузки лагерей. Сталинская верхушка встала на открыто противозаконный путь.

Преступное решение дозрело и обрело завершенную утрированно-обвинительную форму. В записке с проектом решения Сталину от марта 1940 г. за подписью Берии констатирующая часть обосновывала разрешение на расстрел 25.700 поляков. Предлагалось оформить это в абсолютно незаконном, то есть так называемом «особом порядке». Существо этого порядка состояло в придании видимости законности акции по уничтожению поляков в глазах исполнителей расстрелов (поскольку никто другой об этом не должен был знать, так как акция проводилась в строжайшей тайне) и предусматривало провести рассмотрение дел на поляков «тройкой» в составе руководителей НКВД СССР В.Н. Меркулова, Б.З. Кобулова и Л.Ф. Баштакова, без вызова арестованных и предъявления обвинения, без постановления об окончании следствия и обвинительного заключения, а только на основании справок из их учетных дел.

5 марта 1940 года, вслед за Сталиным, деля с ним ответственность за тайное массовое убийство польских пленных, члены Политбюро ЦК ВКП(б) Ворошилов, Молотов и Микоян завизировали документ, превратив постановляющую часть (проект) в постановление Политбюро ЦК ВКП(б) (помета гласила: «Калинин — за, Каганович — за»). Этим постановлением предписывалось НКВД СССР выполнить все то, что предлагалось в записке.

На основании этого постановления в марте—апреле 1940 г. особая «тройка» в составе Меркулова, Кобулова и Баштакова рассмотрела дела на поляков, содержавшихся в Старобельском, Козельском и Осташковском лагерях НКВД, а также в тюрьмах и лагерях Западной Белоруссии и Западной Украины, и вынесла решение о применении к ним расстрела. Получая решения «тройки» о расстрелах поляков, Сопруненко формировал из них команды по 100—150 человек и включал в списки-предписания с приказами начальникам лагерей отправлять их в УНКВД Смоленской, Калининской и Харьковской областей.

С 1 апреля и по конец мая 1940 г. на основании списков, составленных П.К. Сопруненко и его заместителем И.И. Хохловым, из Козельского, Старобельского и Осташковского лагерей железнодорожным транспортом команды поляков отправлялись под охраной конвоиров 236-го полка конвойных войск НКВД СССР во внутренние тюрьмы УНКВД в Смоленск, Харьков и Калинин. По ночам их расстреливали. Часть военнопленных из Козельского лагеря была направлена непосредственно в Катынский лес, где их расстреливали на месте и группами захоранивали. Трупы расстрелянных в тюрьмах по ночам вывозили на грузовых автомобилях на территорию дачных участков УНКВД этих областей — в Катынский лес, 6-й квартал лесного парка г. Харькова и пос. Медное Калининской области. Там их хоронили в массовых могилах. Расстрелами и захоронениями поляков занимались сотрудники комендантской службы, тюремные надзиратели и водители УНКВД названных областей при участии коменданта НКВД СССР В.М. Блохина и его подчиненных. Все это полностью подтверждено следствием15.

Сводками о движении тюремных вагонов, подписанными начальником Главного транспортного управления НКВД СССР комиссаром государственной безопасности 3 ранга С.Р. Мильштейном, подтверждается перевозка военнопленных из Старобельского, Козельского и Осташковского лагерей в УНКВД по Харьковской, Смоленской и Калининской областям в апреле—мае 1940 г. Подтверждается также то, что общее руководство этой операцией осуществлял заместитель наркома внутренних дел СССР В.Н. Меркулов16.

Вся непосредственная работа по отправке военнопленных на расстрел контролировалась Управлением по делам военнопленных НКВД и непосредственно Сопруненко и Хохловым. Они неоднократно требовали строгого соблюдения порядка при отправке военнопленных в соответствии со списками-предписаниями, а также систематических докладов о ходе разгрузки лагерей. Сопруненко, в свою очередь, для отчета перед руководством НКВД о проведении операции составлял еженедельные сводки о движении военнопленных и справки о прохождении дел. Этими документами было подтверждено направление в УНКВД Калининской, Смоленской и Харьковской областей 14.700 военнопленных. Установлено, что после проведения операции по указанию Сопруненко и Нехорошева многие учетные документы о военнопленных были сожжены с целью сокрытия факта расстрела поляков. В связи с тем что в Старобельский, Козельский и Осташковский лагеря продолжали поступать запросы и письма от родственников расстрелянных, Сопруненко запретил давать на них ответы, а посылки и переводы предписал возвращать за ненахождением адресата. Это доказывает истинную роль руководства УПВ в убийстве польских военнопленных17.

В ходе следствия тщательно исследовались версии о расстреле и захоронении польских военнопленных как в Катыни, Медном и Харькове, так и в других местах. В частности, необходимо отметить, что впервые о предполагаемом захоронении польских граждан в Медном военные прокуроры узнали из публикации В.К. Абаринова18. Из сообщений польских прокуроров стало известно, что в г. Глубокое Витебской области также расстреливали польских офицеров. Непосредственная проверка с выездом на место подтвердила факты расстрелов в глубокской тюрьме. В ходе поиска был найден и допрошен бывший сотрудник НКВД Белоруссии П.Н. Майоров. Он еще до обнаружения постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., в котором содержалось решение о расстрелах поляков в Западной Белоруссии, рассказал о механизме применения репрессий к польским гражданам. Майоров пояснил, что уже в августе 1939 г. были созданы пограничные батальоны особого назначения, предназначавшиеся для сопровождения советских войск во время «освободительного похода в Западную Белоруссию» и оказания силовой поддержки органам НКВД в арестах «антисоветски настроенных» местных жителей, полицейских, осадников, провокаторов, разведчиков и представителей польской администрации. 17 сентября 1939 г. в составе подразделения этого батальона вместе с частями Красной Армии он вошел в г. Глубокое и участвовал в выявлении подозреваемых и их арестах. Непосредственно с арестованными «работали» сотрудники УНКВД, прикомандированные для проведения следствия. В тех случаях, когда по этим делам выносились постановления особого совещания или приговоры судов о расстрелах, для исполнения этих решений приезжали коменданты УНКВД областей. Расстрелы проводились в глубокской тюрьме и других местах19.

После обнародования документов из «особой папки» ЦК КПСС о расстреле польских граждан в 1940 г. встал вопрос о местах расстрелов и захоронений 7.305 человек из лагерей Западной Украины и Западной Белоруссии. Было обнаружено письмо Берии Кагановичу от 21 марта 1940 г., в котором шла речь о подготовке вагонов для выполнения срочного оперативного задания по перевозке в десятидневный срок 3 тыс. заключенных из тюрем западных областей БССР в г. Минск, 3 тыс. — из тюрем западных областей в центральные области УССР и 8 тыс. заключенных из тюрем НКВД УССР в Россию, и его приказ от 22 марта за № 00350 аналогичного содержания20. Необходимо было выяснить все обстоятельства, а также устранить противоречия между цифрами в решении Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. (расстрел 11000 чел.) и количеством поляков, расстрелянных в тюрьмах и лагерях Западной Украины и Западной Белоруссии, указанном в докладной записке Шелепина Хрущеву от 3 марта 1959 г. (7305 чел.). Для этого в ходе следствия выдвигалась и проверялась версия об отправке 8 тыс. поляков с территории Украины в Россию и уничтожении их не только методом расстрела, но и иными способами, похожими на несчастный случай (утопление, обморожение и т.д.). Основанием для выдвижения такой версии послужили письмо одного сотрудника НКВД, Тихонова, другому, Ивашутину, от 12 марта 1956 г., в котором говорилось об отправке тех же 8 тыс. заключенных с Украины в Россию, а также сообщение бывшего сотрудника НКВД А.И. Рыжего о массовом захоронении в Томске обмороженных польских офицеров. Кроме того, в периодической печати сообщалось о существовании в 1940-е гг. при НКВД СССР специальных (особых) террористических групп. Необходимо было выяснить, не занимались ли они поляками.

Проверка книг учета архивно-следственных дел 1-го спецотдела НКВД СССР показала, что в 1939—1940 гг. на территории Западной Белоруссии и Западной Украины было арестовано более 22 тыс. поляков. Однако провести расследование уголовных дел в отношении всех этих арестованных к апрелю 1940 г. органы НКВД не успели. Изучение документов показало, что хотя часть из 8 тыс. заключенных была из Западной Украины, но они могли относиться к другим национальностям. Удалось установить, что среди этих заключенных была значительная группа «украинских националистов», которые явно не могли быть поляками21.

Запрошенные в ходе следствия управления Федеральной службы контрразведки (ФСК) по Ярославской, Томской, Кемеровской и Свердловской областям, по Приморскому краю, Мордовской ССР ответили, что им ничего не известно о прибытии и содержании в 1940 г. в лагерях на их территории польских граждан, якобы отправленных в их адрес с Украины.

Допросы свидетелей А.И. Рыжего, В.А. Ханевича и других, а также протоколы следственных экспериментов и эксгумации, проведенные в г. Томске, подтвердили, что в этом городе нет массовых захоронений поляков.

Проходивший по делу как свидетель П.А. Судоплатов утверждал, что ни он, ни спецгруппы НКВД СССР, организовывавшие тайные операции по ликвидации людей, с их маскировкой под несчастные случаи, в 1940 г. не занимались массовым уничтожением поляков. Это подтверждают и материалы заведенного на него архивного уголовного дела22. Поэтому версия о направлении в 1940 г. 8 тыс. поляков или из числа 8 тыс. заключенных 3695 поляков (11000 — 7305 = 3695) из Украины для расстрела или уничтожения другим способом в Россию в ходе расследования дела в ГВП не нашла подтверждения. Следствием было установлено, что, хотя по постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. рассмотрение дел 11 тыс. поляков «тройками» должно было проводиться на основе справок из дел, такие дела не успели завести на всех арестованных. В соответствии с актом о передаче дел от 30 августа 1943 г. насчитывалось всего 21365 польских дел. Примерно такое же количество дел (21353) указано в справке спецотдела НКВД СССР от августа 1943 г. и в записке Шелепина Хрущеву от 3 марта 1959 г. (21857 дел), где отмечено, что число расстрелянных поляков соответствует этому количеству дел. Из всего этого следует, что число расстрелянных в западных областях Белоруссии и Украины поляков составляло отнюдь не 11 тыс. Видимо, надо принять цифру 7305 человек, основываясь на наиболее авторитетном источнике — записке Шелепина23.

В письме сотрудника НКВД Цветухина Баштакову от 25 ноября 1940 г. есть сведения о том, что имелись списки-предписания 1-го спецотдела на 3435 поляков, составленные на основании присланных в отдел личных тюремных дел24.

В заключении от 7 июня 1956 г. и письме сотрудников НКВД Тихонова Ивашутину от 12 марта 1956 г. говорится о направлении этих поляков и дел на них в 1940 г. в НКВД СССР. Там же сказано об уничтожении в 1952 г. по распоряжению МГБ СССР всех учетных документов о содержании поляков в тюрьмах УССР. Поскольку именно таков был механизм работы органов НКВД во время расстрелов польских военнопленных в 1940 г. (расстрелянные официально значились отправленными в НКВД СССР), следует признать, что на территории Западной Украины было расстреляно 3435 польских граждан, а на территории Белоруссии 3870 оставшихся из числа 7305 поляков25.

Этот вывод подтверждается списком на 3435 польских граждан, полученным в правоохранительных органах Украины и переданным для приобщения к уголовному делу заместителем Генерального прокурора Республики Польша С. Снежко26.

Документы следствия позволили сделать вывод, что практически одновременные крупномасштабные переброски заключенных в порядке выполнения «срочного оперативного задания» из тюрем Западной Белоруссии и Западной Украины в Минск и другие населенные пункты, переполненные своими заключенными, не могли не быть связаны с исполнением постановления Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. о расстреле поляков. В Белоруссии 3870 заключенных-поляков могли быть расстреляны в тюрьме УНКВД г. Минска, в других белорусских тюрьмах и погребены в одном из мест массовых захоронений, таких как Куропаты под Минском, а в Украине 3435 польских граждан расстреляли и захоронили в центральных и западных областях.

Следствие ГВП охватило и проблему депортаций польского населения. Оказалось, они были хронологически самым тесным образом связаны с репрессированием военнопленных и проводились в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) и постановлением СНК СССР от 2 марта 1940 г. Согласно последнему и постановлению СНК от 10 апреля 1940 г., а также инструкциям к ним, с территории Западной Белоруссии и Западной Украины органами НКВД в отдаленные районы Казахской ССР сроком на 10 лет предполагалось выселить «22—25 тысяч семейств репрессированных бывших польских офицеров, полицейских, тюремщиков, жандармов, разведчиков, бывших помещиков, фабрикантов, участников контрреволюционных, повстанческих организаций и чиновников бывшего польского государственного аппарата»27. На деле было выселено около 27 тыс. человек.

Распоряжение о вывозе членов семей репрессированных военнопленных нашло детализацию в письмах Берии Бурдакову, Берии Сопруненко, Берии Серову и Цанава (все от марта 1940 г.). В обнаруженном приказе по НКВД СССР от 7 марта 1940 г., то есть всего через два дня после принятия рокового решения, говорится: «Для проведения выселения членов семей, содержащихся в лагерях для военнопленных и в тюрьмах западных областей УССР и БССР б[ывших] польских офицеров, полицейских, жандармов и других приказано организовать оперативные тройки»28.

Как было установлено в ходе дальнейшего расследования, расстрел польских граждан и последовавшие затем массовые депортации в отдаленные районы СССР более 100 тыс. членов их семей, где они, в свою очередь, подвергались дополнительным суровым репрессиям, находились в непосредственной причинной связи с постановлением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г. и с последующими решениями Политбюро и НКВД СССР. Эти акции охватывались единым преступным умыслом и составляли единое преступление.

Наиболее сложными и ответственными следственными действиями, которые потребовали длительной и непростой организации, привлечения экспертов и специалистов высшей квалификации, а также различной техники, были частичные эксгумации из мест массовых захоронений. Огромная заслуга в организации и проведении этих следственных действий принадлежала А.В. Третецкому и старшему эксперту Центральной судебно-медицинской лаборатории Министерства обороны РФ Л.В. Беляеву. Эти столь трудные в морально-психологическом отношении, но совершенно необходимые для установления истины работы в то время во многом определяли ответы на вопросы о судьбе польских военнопленных, причине и дате их смерти, местах расстрелов и локализации их захоронений, и в целом — ответ на вопрос о виновниках преступлений. В 1991 г. было проведено 3 эксгумации — в Харькове, Медном, Катыни, а затем, в 1994 г., и в Томске. Ход первых трех эксгумаций широко освещался в печати и по телевидению. Напомним основные факты.

С 25 июля по 7 августа 1991 г. в районе 6-го квартала лесопарковой зоны г. Харькова, на территории дач УКГБ по Харьковской области, расположенной на расстоянии 73 м восточнее Белгородского шоссе, с участием представителей польских правоохранительных органов, судебно-медицинских экспертов и других специалистов было проведено извлечение останков не менее чем 180 людей из 49 мест захоронения. Многочисленные предметы польской военной формы и другой польской военной атрибутики, письма, квитанции, обрывки газет с датами весны 1940 г., отдельные предметы с записями о Старобельском лагере, а также офицерские удостоверения и жетоны шести военнопленных Старобельского лагеря, найденные в ямах, бесспорно свидетельствовали о массовом захоронении расстрелянных в 1940 г. польских военнопленных, ранее содержавшихся в Старобельском лагере НКВД СССР. По заключению комиссии судебно-медицинских экспертов, смерть этих военнопленных наступила от огнестрельных повреждений — выстрелов в затылок и верхний отдел задней поверхности шеи из огнестрельного оружия, имеющего калибр от 5,6 до 9 мм29.

С 15 по 29 августа 1991 г. в дачном поселке УКГБ по Тверской области, в 2 км от поселка Медное, также с участием представителей польских правоохранительных органов, судебно-медицинских экспертов и других специалистов, была проведена вторая эксгумация.

В 30 откопанных ямах были обнаружены костные останки, принадлежащие не менее чем 243 трупам людей. Многочисленные найденные в ямах предметы (части польской полицейской формы и различной полицейской и военной атрибутики, письма, квитанции, обрывки газет с датами весны 1940 г., отдельные предметы, списки военнопленных Осташковского лагеря, полицейские удостоверения и жетоны) позволили идентифицировать 16 польских полицейских и пограничников. Они служили доказательством наличия массового захоронения расстрелянных в 1940 г. польских военнопленных, ранее содержавшихся в Осташковском лагере НКВД СССР. Комиссия судебно-медицинских экспертов записала в своем заключении, что смерть наступила также от огнестрельных повреждений — выстрелов в затылок и верхний отдел шеи из огнестрельного оружия, имеющего калибр от 7 до 8 мм. Обнаруженные в отдельных черепах пули калибра 7,65 мм подтверждают, что огнестрельные ранения головы могли быть причинены выстрелом из пистолета системы «Вальтер»30.

С 20 по 21 ноября 1991 г. в лесном массиве Козьи горы Катынского района Смоленской области проводился следственный эксперимент с участием местных жителей И.Ф. Киселева и В.В. Фроленкова. Эти свидетели указали места, где они видели захоронения поляков. С целью проверки их показаний и проводилась частичная эксгумация. Было сделано 19 раскопов. В ямах были найдены костные человеческие останки и предметы одежды, позволившие сделать вывод о массовом захоронении польских военнопленных. При выполнении эксгумаций проводились судебно-медицинские, криминалистические, баллистические и другие экспертизы. Они подтвердили выводы следствия о механизме расстрелов и причине смерти — выстреле в затылок из огнестрельного оружия, в большинстве случаев имеющего калибр от 7 до 8 мм. В анализ всех материалов эксгумаций неоценимый вклад внесли польские специалисты.

Не прерывались и другие виды аналитической работы.

Следователь ГВП получил на свой запрос ответ из Центрального архива МО РФ о том, что во время Великой Отечественной войны г. Осташков и пос. Медное Тверской области оккупации немецко-фашистскими войсками не подвергались, чем подтверждалось, что немцы не имели отношения к расстрелам польских военнопленных в Медном31.

В соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона военные прокуроры стремились проводить расследование всесторонне, полно и объективно, устанавливать мотивы совершения тягчайших преступлений и причинно-следственные связи, чтобы воссоздать объективную картину происшедшего. Во всяком случае, они были убеждены в следующем: главное, что необходимо было сделать, — это дать юридическую оценку катынскому преступлению в целом, установить все места захоронений и увековечить память погибших, дать юридическую и нравственную оценку действиям виновных, выработать и принять систему правовых мер, исключающих подобные преступления впредь.

Проведение расследования осложняли объективные трудности. В течение полувека для сокрытия истины целенаправленно уничтожались доказательства, проводились фальсификации и подлоги. По-прежнему сохранялась политическая нестабильность в стране, неоднократно возникали колебания в отношении расследования Катынского дела. Не способствовала последовательности в реализации принятой установки давность совершения преступления, приведшая к смерти большинства свидетелей и утрате многих материалов, что создавало нередко непреодолимые препятствия. Как и ранее, сохранялась засекреченность всех документов.

Сокрытие преступления имело полувековую историю. Практически сразу по запросам военных прокуроров в их распоряжение были представлены документы так называемого предварительного расследования, проведенного органами НКВД в 1943 г. в Катыни, материалы комиссии Бурденко, документы, представлявшиеся советской стороной в Международный военный трибунал в Нюрнберге, и другие, подтверждавшие советскую официальную версию катынского преступления. Прокуроры следственной группы отдавали себе отчет в том, что без «царицы доказательств» — в данном случае постановлений Политбюро ЦК ВКП(б) и других подлинных документов об обстоятельствах преступления официальная версия катынских событий останется незыблемой. Полной уверенности в том, что следствию удастся заполучить эти документы, у прокуроров не было. Поэтому в ходе следствия была проведена тщательная и кропотливая работа по перепроверке всех доказательств, положенных в основу официальной версии. Она позволила в итоге доказать: версия базировалась на сфальсифицированных документах и свидетельских показаниях. Было установлено, что сразу после того, как 13 апреля 1943 г. радиостанции германского рейха передали сообщение об «обнаружении в окрестностях Смоленска могил польских офицеров, убитых ГПУ», машина фальсификации и дезинформации начала работать в полную силу. 16 апреля 1943 г. Совинформбюро опубликовало опровержение. Более двух лет на все запросы польского правительства давался ответ об отсутствии сведений о местонахождении поляков. Затем этих людей якобы нашли. Было объявлено, что польские военнопленные находились на строительных работах западнее Смоленска, летом 1941 г. попали в плен к немцам и были ими расстреляны. С целью установления истины польское правительство в изгнании, правительство Германии 17 апреля 1943 г. обратились к Международному Комитету Красного Креста (МККК) с просьбой о посылке делегации под Смоленск для эксгумации захоронений. МККК согласился, но при условии обращения с такой же просьбой и со стороны СССР. Поскольку сталинское руководство не было заинтересовано в раскрытии собственного преступления, оно отказалось участвовать в этом. Более того, оно обвинило Польшу в пособничестве Германии и расторгло дипломатические отношения с польским правительством32.

Скрывая преступления, совершенные в отношении польских граждан и государства, сохраняя и поддерживая свою версию в качестве официальной позиции СССР, сотрудники органов безопасности СССР с момента освобождения Смоленска и практически до весны 1990 г. применяли для этого различные способы. Только передача Катынского дела в руки органов правосудия, в Главную военную прокуратуру, и профессиональное, беспристрастное проведение расследования — то есть правовая верификация официальной версии преступления, носившей выраженный характер идеологической фальсификации, — обеспечили отвечающее правде выяснение всего комплекса обстоятельств, причин и мотивов этого преступления.

Официально считалось, что Специальная комиссия академика Н.Н. Бурденко якобы начала работу в Катыни с момента освобождения Смоленска. На деле это была прямая фальсификация. С 5 октября 1943 г. по 10 января 1944 г. в Смоленске и Катынском лесу работала большая группа оперативных работников и следователей НКВД СССР, а также УНКВД по Смоленской области, которая в совершенно секретном порядке занималась так называемым предварительным расследованием Катынского дела, а по существу, как показала работа военных прокуроров, уничтожением доказательств вины НКВД СССР и подготовкой фальсифицированных доказательств вины немцев в этом преступлении.

Были предприняты усилия по изготовлению поддельных (следователи ГВП доказали это), с более поздними датами, вещественных доказательств, которые были подложены в заранее извлеченные из могил останки. Основной упор делался на массовую подготовку лжесвидетелей. В работе со свидетелями НКВД применялась жесткая, изощренная и избирательная практика запугивания и принуждения к даче ложных показаний, направленная на получение нужных показаний как от тех свидетелей, которые знали истинных виновников смерти поляков, так и от людей, которые об этом ничего не слышали. Результаты предварительной работы органов были оформлены в виде совершенно секретной «Справки о результатах предварительного расследования так называемого "Катынского дела"» от 18 января 1944 г., подписанной наркомом госбезопасности СССР В.Н. Меркуловым и заместителем наркома внутренних дел С.Н. Кругловым, с их же дополнением к этой справке от января 1944 г.33

Комиссия Бурденко на самом деле была создана 14 января 1944 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) и правительства в целях легализации подготовленной системы ложных доказательств и придания ей видимости законного и объективного расследования. Она априори получила диктующее однозначную трактовку название — «Специальная комиссия по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров». В состав этой комиссии были введены авторитетные, уважаемые деятели, члены Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников: академик Н.Н. Бурденко, известный писатель академик А.Н. Толстой, митрополит Николай, а также председатель Всеславянского комитета генерал-лейтенант А.С. Гундоров, председатель Исполкома Союза обществ Красного Креста и Красного Полумесяца С.А. Колесников, нарком просвещения РСФСР академик В.П. Потемкин, начальник главного военно-санитарного управления Красной Армии генерал-полковник Е.И. Смирнов, председатель Смоленского облисполкома Р.Е. Мельников. Для работы в Комиссии были привлечены в качестве экспертов крупные специалисты в своей области: главный судебно-медицинский эксперт Наркомата здравоохранения СССР, директор НИИ судебной медицины В.И. Прозоровский, заведующий кафедрой судебной медицины 2-го Московского медицинского института, доктор медицинских наук В.М. Смольянинов, старший научный сотрудник Государственного НИИ судебной медицины Наркомата здравоохранения СССР П.С. Семеновский, старший научный сотрудник того же института доцент М.Д. Швайкова, главный патолог фронта, майор медицинской службы профессор Д.Н. Выропаев.

Инструктируя членов комиссии в духе выводов «предварительного расследования», С.Н. Круглов ориентировал их всего на четыре дня работы (предыдущая эксгумация проводилась более двух месяцев). Члены комиссии, осмотрев раскрытые могилы, в основном занимались заслушиванием подготовленных свидетелей. Пожелания осмотреть лагеря отзвука, естественно, не получили, поскольку лагерей ОН-1, ОН-2, ОН-3 просто не существовало.

Результаты работы комиссии были опубликованы под названием «Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров»34. Ее выводам была придана политическая сила, они были внедрены в сознание миллионов советских людей как основа «советской официальной версии событий». Следствие не приняло их на веру, без проверки.

Сравнение справок «предварительного расследования», подготовленных НКВД и НКГБ СССР, с текстом сообщения комиссии Бурденко выявило совпадение структуры этих документов и их выводов. Это позволило сделать вывод, что справки, подписанные высшими должностными лицами этих всесильных в то время организаций, носили для членов комиссии инструктивный характер и подлежали безусловному исполнению. И комиссия действительно послушно им следовала, поскольку практически никаких изменений по сравнению с текстом справок ею внесено не было. Изучение стенограмм подтвердило поверхностный характер действий комиссии и чисто формальную роль, которую осуществляли ее члены, так как они не выявили и не исправили многочисленные неточности в написании фамилий, имен и отчеств свидетелей, допущенные в упомянутых справках. Эти ошибки были воспроизведены и в сообщении.

Основные положения сфальсифицированной НКВД и НКГБ СССР версии катынского расстрела, которую послушно легализовали представители Специальной комиссии Бурденко, сводились к следующему:

— Катынский лес издавна был излюбленным местом праздничного отдыха и гуляний местных жителей и поэтому был открыт для всех желающих, но с приходом немцев и размещением в Катынском лесу, в бывшей даче НКВД, штаба 537-го строительного батальона во главе со старшим оберст-лейтенантом Арнесом (правильно — Аренсом) был наложен запрет на посещение леса. Невыполнение этого требования каралось расстрелом.

— Находившиеся в районе Смоленска три лагеря особого назначения (ОН-1, ОН-2, ОН-3), в которых содержались польские военнопленные, были захвачены немцами в связи с тем, что их не удалось своевременно эвакуировать.

— В августе—сентябре 1941 г. на дачу почти ежедневно приезжали грузовые машины, после чего из леса слышались частые одиночные выстрелы. Туда же немцы гнали польских военно пленных в колоннах, после чего в лесу также слышались одиночные выстрелы.

— По ночам на грузовиках в Катынский лес перевозили трупы польских военнопленных из других мест.

— В 1943 г. в связи с тем, что обстановка на фронте резко изменилась в пользу СССР, немцы, для того чтобы поссорить русских с поляками и замести следы своего преступления, затеяли катынскую провокацию. С этой целью они провели раскопки мест захоронений польских военнопленных в присутствии представителей других стран. Для подтасовки даты расстрела был осуществлен под лог документов. Для большей убедительности они заставили путем запугиваний и побоев группу местных жителей дать ложные показания о том, что поляков расстреляли органы НКВД СССР.

— Во время эксгумации в Катынском лесу в 1944 г. советскими судебными медиками и другими членами Специальной комиссии Бурденко было установлено, что всего было захоронено около 11 тыс. польских военнопленных, смерть большинства из которых наступила от выстрела в упор в затылок из автоматических пистолетов, в основном калибра 7,65 мм.

— Немцы при проведении своей эксгумации провели обыск одежды трупов недостаточно тщательно и извлекли из карманов не все документы. Это позволило советским экспертам найти документы, подтверждавшие смерть поляков в сентябре—декабре 1941 г.

Однако фальсификация судебно-медицинскими экспертами вместе с сотрудниками НКВД и НКГБ СССР документов состояла не только в подлоге ряда документов, но и в сокрытии и уничтожении многочисленных подлинных документов, которые бесспорно подтверждали дату расстрела — апрель—май 1940 г. Это было равносильно признанию и определению виновников расстрела. Так, из секретной «описи документов и предметов, обнаруженных экспертами судебно-медицинской экспертизы при вскрытии могил и исследовании трупов в Катынском лесу с 16 января по 21 января 1944 г.» следует, что всеми работавшими в Катыни экспертами было найдено на трупах 36 документов, датированных 1939 г., и 41 документ за январь—май 1940 г. Исключительная важность этих документов для следствия требует их подробного описания.

Советскими экспертами во время эксгумации в 1944 г. на трупах было найдено восемь обрывков конвертов, марок, газет и писем, датированных январем 1940 г.

Февралем 1940 г. были датированы 13 найденных документов: обрывки газет, писем, купонов со штампом г. Вильнюса, талонов к почтовому переводу, почтовая открытка на имя Саросека Вацлава от 18 февраля 1940 г., почтовая открытка Зелинского от 29 февраля 1940 г.

С мартовскими датами 1940 г. экспертами было найдено 6 документов: обрывок советской газеты от 28 марта 1940 г., клочки польской газеты «Глос Радзецкий» от 20 и 27 марта 1940 г., квитанция о приеме 100 руб. от Париса от 21 марта 1940 г., открытка Польского Красного Креста со штампом от 29 марта 1940 г., почтовая открытка со штампом Варшавы от 20 марта 1940 г.

Документов, датированных апрелем 1940 года, было найдено 13, и в частности: обрывок газеты «Известия» за середину апреля 1940 г., несколько отдельных номеров газеты «Глос Радзецкий» от апреля 1940 г., газета «Рабочий путь» от 16 апреля 1940 г. обрывок газеты «Красная звезда» от 11 апреля 1940 г. и другие апрельские советские газеты — целиком или во фрагментах.

Кроме того, был обнаружен конверт со штампом от 14 мая 1940 г. Документов с более поздними датами в описи нет.

Характер обнаруженных у погибших военнопленных документов привел следствие к безусловному выводу о соответствии большинства последних дат этих документов времени их смерти, так как можно понять длительное хранение людьми писем, но никто не будет хранить при себе более года обрывки конвертов и газет, тем более что экспертами не было обнаружено подлинных документов с датами после мая 1940 г. Поэтому были произведены подлог и фальсификация документов.

Совокупность документов, найденных в Катыни в 1943 г. международной комиссией врачей и Польским Красным Крестом, документов, перечисленных в секретной описи, обнаруженных и сокрытых с целью фальсификации советскими судебно-медицинскими экспертами в 1944 г., а также найденных российскими и польскими экспертами в ходе эксгумаций 1991 г. в Харькове, Медном и Катыни, бесспорно доказывала время расстрела и захоронения 14.700 польских военнопленных — апрель—май 1940 г.

Акт судебно-медицинской экспертизы от 24 января 1944 г., составленный экспертами Прозоровским, Смольяниновым, Выропаевым, Семеновским, Швайковой, Никольским, Бусоедовым, Субботиным, Оглоблиным, Пушкаревой, Садыковым, в части исследования документов, обнаруженных при эксгумации в Катыни в 1944 г., и датировки расстрела сентябрем—декабрем 1941 г. вследствие допущенного указанными экспертами подлога документов и фальсификаций является заведомо ложным заключением. Все эксперты, участвовавшие в подготовке фальшивки, равно как ранее сотрудники НКВД и НКГБ, непосредственно спланировавшие и осуществившие акцию по уничтожению польских военнопленных, Указами Президиума Верховного Совета СССР от 26 октября 1940 г. и 20 февраля 1945 г. были награждены орденами СССР. Это подтверждало, что названные люди выполняли специальное задание35.

Такое же задание Правительства СССР выполняли члены правительственной комиссии по Нюрнбергскому процессу А.Я. Вышинский, В.Н. Меркулов, К.П. Горшенин, В.С. Абакумов, Н. Рычков, И.Т. Голяков, Лавров, а также непосредственные участники процесса маршал В.Д. Соколовский и советский государственный обвинитель Р.А. Руденко. Они действовали по прямому распоряжению Сталина и его ближайшего окружения и под непосредственным руководством и контролем НКВД СССР.

При этом деятельность органов безопасности СССР не ограничилась представлением сфальсифицированной версии преступления, изложенной в справках о предварительном расследовании и положенной в основу официально объявленной в сообщении Специальной комиссии версии. По заданию высшего государственного руководства эта деятельность была продолжена в виде фальсификации дополнительных доказательств с целью перекладывания вины за катынское преступление на руководство фашистской Германии, а затем была направлена на защиту этого поднятого до уровня государственной тайны преступления от огласки, а всей фальсификации — от разоблачения.

Следствие располагает записью заседания правительственной комиссии по Нюрнбергскому процессу от 21 марта 1946 г., сформированной по решению высшего руководства СССР. Для подготовки «дополнительных доказательств» для Нюрнбергского процесса были привлечены члены правительства.

Тот же метод опоры на свидетельские показания был избран советскими представителями в Нюрнберге, когда выяснилось, что обвинение немцев в катынском злодеянии поставлено там под сомнение.

Под руководством заместителя Председателя СНК А.Я. Вышинского было проведено специальное совещание. На нем министру госбезопасности В.С. Абакумову поручалось «подготовить» болгарских свидетелей, министру внутренних дел В.Н. Меркулову — «3—5 наших свидетелей и 2 медицинских экспертов, подлинные документы, найденные на трупах, и протоколы их медицинского исследования», а также «подготовить свидетеля-немца, который был участником немецкой провокации в Катыни». К.П. Горшенин вместе с Сафоновым и Савицким должны были готовить польских свидетелей и их показания, а Вышинский обеспечивал создание документального фильма о Катыни36 (в котором, как известно, важное место было отведено свидетельским показаниям, но их пришлось заменить по рекомендации А.Н. Толстого дикторским текстом ввиду неубедительности звучания).

Следствие установило важные факты и обстоятельства.

Из телефонограммы сотрудника НКГБ Кирсанова, отправленной из Софии Вышинскому, следует, что, претворяя это правительственное решение в жизнь, сотрудники советской госбезопасности проводили активную работу среди болгарских граждан, ранее замеченных в сотрудничестве с немцами и «причастных к их пропагандистским акциям в Катыни и Виннице». И они делали это теми же методами, которые применялись к советским гражданам: путем запугиваний, сбора компромата, шантажа и уголовных репрессий добивались от болгар дачи показаний, подтверждающих версию о совершении преступления в Катыни немцами, готовили их к даче ложных показаний перед Международным военным трибуналом (МВТ).

Как явствует из материалов уголовного дела в отношении болгарских граждан М.А. Маркова, Г.М. Михайлова, архимандритов Иосифа, Стефана и Николая, после победы над Германией все они были арестованы. В ходе расследования особый упор делался на сбор компрометирующих их материалов. С изменением ими своей позиции в катынском вопросе дела были прекращены, и они были оправданы болгарским судом. Как известно, Марков участвовал в работе Международной комиссии врачей во время проведения в 1943 г. эксгумации в Катынском лесу и подписал общий документ, в котором фактически делался вывод о расстреле поляков весной 1940 г., что было равносильно обвинению в этом преступлении СССР. В ходе же болгарского судебного процесса Марков, будучи «подготовленным» советскими органами безопасности, заявил, что он подписал этот документ под угрозой репрессий со стороны немцев, что свой личный протокол вскрытия одного трупа он оставил без выводов о времени смерти, поскольку сомневался в том, что поляков расстреляли русские. Впоследствии Марков выступал с такими же показаниями на Нюрнбергском процессе на стороне советского обвинения37. Аналогично органы НКГБ поступили и с другим болгарином — Михайловым38.

Согласно совершенно секретной справке, подготовленной выполнявшими упоминавшееся задание правительства Л.Ф. Райхманом, Л.Р. Шейниным и Трайниным В.Н. Меркулову, для участия в Нюрнбергском процессе были специально подготовлены те же лжесвидетели, которые ранее дали согласие на конфиденциальное сотрудничество в этом с органами безопасности: А.М. Алексеева, Б.В. Базилевский, В.И. Прозоровский, П.Ф. Сухачев, С.В. Иванов, И.В. Саввотеев, Л. Шнейдер, М.А. Марков. Планировалось включить и членов комиссии Н.Н. Бурденко С.А. Колесникова и митрополита Николая, а также свидетеля-эксперта К.П. Зубкова. Были подготовлены фотокопии с подложных документов, «найденных» комиссией Бурденко, и документальный фильм «Трагедия в Катынском лесу»39.

В качестве «свидетеля-немца, который был участником провокации в Катыни», готовили двух человек — ассистента профессора Бутца Людвига Шнейдера и солдата Арно Дюре. Военные прокуроры разыскали архивное уголовное дело генерала германской армии Г. Ремлингера, который проводил карательные акции на территории Ленинградской области. Как выяснилось, с 28 декабря 1945 г. по 4 января 1946 г. уголовное дело в отношении Ремлингера, Дюре и еще пяти немецких военнослужащих рассматривал в присутствии большого количества советских и зарубежных корреспондентов военный трибунал Ленинградского военного округа. А. Дюре, который в нескольких деревнях расстреливал людей из пулемета, избежал смертной казни, поскольку, отвечая на наводящие вопросы прокурора, подтвердил, что якобы участвовал в захоронении 15—20 тыс. польских военнопленных в Катыни. За это органы безопасности оставили «очевидца» в живых (он получил 15 лет каторжных работ), но все же не решились использовать его в качестве свидетеля в Нюрнберге: он не сумел должным образом сыграть отведенную ему роль. Дюре давал абсурдные ответы на многие вопросы прокурора и суда, что однозначно разоблачало лживый замысел. Например, дав волю фантазии, он утверждал, что Катынский лес находится в Польше, что глубина рва, в котором хоронили поляков, составила 15—20 м, что стенки рва они укрепляли сучьями деревьев и т.д. Позже, в заявлении от 29 ноября 1954 г., Дюре отказался от своих показаний об участии в захоронении поляков в Катыни и заявил, что его заставили так говорить на следствии40.

Из переписки министра безопасности СССР Абакумова с его подчиненными генералами Давыдовым и Райхманом, а также полковником Д.В. Гребельским следует, что они активно готовили лжесвидетелей и на территории Польши путем сбора компрометирующих материалов на нужных им людей41.

Однако все это осталось невостребованным. По решению МВТ заслушивались только по три свидетеля с каждой из сторон. Советское обвинение представило свидетелей Базилевского, Прозоровского и Маркова, которые подтвердили свои ложные показания. Они не были приняты как убедительные, поскольку, как известно, немецкая защита их без труда опровергла. Несмотря на то, что советский государственный обвинитель Р.А. Руденко в своей заключительной речи призвал суд признать подсудимых виновными в совершении катынского преступления, МВТ этого не сделал и не включил этого эпизода в свой обвинительный приговор. Это было равносильно отрицанию вины немцев в совершении катынского преступления42. Вместе с тем никто не пытался отвергнуть предложенную квалификацию этого преступления как военного преступления и геноцида.

После завершения Нюрнбергского процесса, во время которого Сталин не сумел реализовать замысел перекладывания вины на немецких фашистов, советские репрессивные органы продолжали прежнюю линию тщательной охраны тайны преступления.

Следуя этой логике, сталинское руководство отклонило предложение специальной комиссии Палаты представителей Конгресса США по расследованию катынского злодеяния под председательством Р. Дж. Мэддена. Названная комиссия в условиях начавшейся «холодной войны» сняла с себя обет молчания и письмом от 27 февраля 1952 г. официально пригласила правительство СССР участвовать в расследовании катынского преступления и представить любые доказательства по этому вопросу. Следствие не могло оставить эти факты без внимания.

Комиссия Мэддена в ходе последовавших за этим заседаний в Великобритании, ФРГ и Франции заслушала многие десятки свидетелей (но из Москвы никто прислан не был), исследовала документы. В итоге она пришла к выводу, что органы НКВД совершили массовые убийства польских военнопленных с целью устранения всех польских деятелей, которые могли бы оказать сопротивление планам советского правительства в отношении «полной коммунизации Польши». При этом выяснилось и то, что официальным властям США было известно о Катыни еще в 1942 г., но они скрыли правду из боязни испортить союзнические отношения с СССР43.

В Москве пристально следили за работой комиссии. Как следует из справки-доклада полковника госбезопасности Гребельского от 24 сентября 1952 г. своему руководству, он подготовил подробную справку с анализом итогов работы комиссии Мэддена для Вышинского. В МИД была организована высокая комиссия по материалам Катынского дела. В ее состав вошли заместители начальника договорно-правового управления МИД, заместитель начальника следственного управления Прокуратуры СССР, помощник Генерального прокурора СССР, а также свидетели — участники комиссии Бурденко профессора В.И. Прозоровский и В.М. Смольянинов. В эту комиссию был включен и сам Гребельский. Его особая функция состояла в наблюдении за тем, чтобы работа комиссии не выходила за рамки официальной позиции. Он особо доносил руководству о малейших подозрениях и сомнениях, возникавших у членов комиссии. В результате принятых мер Гребельский мог доложить: «Вся работа и обсуждение возникающих вопросов ведутся строго в рамках опубликованных в нашей печати сведений». Подмечая возникновение сомнений и вопросов (даже еще не подозрений) у членов комиссии в отношении правдивости «официальной советской версии», Гребельский доносил, что Александров задал вопрос о том, удалось ли разыскать Меньшагина. На это он (Гребельский), осторожно лавируя, ответил, что не располагает сведениями (Б.Г. Меньшагин в это время находился в заключении во Владимирской тюрьме). Гребельский сигнализировал, что этот вопрос может возникнуть повторно и к ответу на него необходимо подготовиться.

Органы безопасности не проявляли и минимума открытости, не доверяли сколько-нибудь выходившей за рамки официальной версии информации по делу даже членам высокой комиссии. Как видно из доклада Гребельского, определенным доверием у органов безопасности пользовался болгарский гражданин Марков, который дал в Нюрнберге «весьма ценные показания». В связи с этим он предлагал обсудить с Марковым подготовленную Смольяниновым и Прозоровским справку44. Это еще раз подтверждает вывод о том, что с теми «свидетелями», которые были обработаны в ходе подготовки Нюрнбергского процесса, была достигнута договоренность и что с них была взята подписка о негласном сотрудничестве со сталинско-бериевскими органами государственной безопасности СССР.

Расследование дела осложняло, в частности, то, что свидетели, с которыми приходилось работать, или являлись в прошлом штатными сотрудниками органов безопасности и поэтому были в той или иной мере причастны к катынскому преступлению, или же были вынуждены ранее по требованию этих органов давать ложные показания, участвовать в подлоге и фальсификации доказательств, давать подписки о сотрудничестве с ними.

Примечания

1. Главная военная прокуратура (далее — ГВП). Уголовное дело № 159. Т. 15. Л. 8—9.

2. Katyn: Dokumenty ludobójstwa. Dokumenty i materiały archiwalne przekazane Polsce 14 października 1992 r. W-wa, 1992. S. 134—137.

3. Катынь: Пленники необъявленной войны: Документы и материалы М 1997. С. 189-190.

4. Там же. С. 124-128.

5. ГВП. Т. 8. Л. 344—345; Мадайчик Ч. Катынская драма // Катынская драма: Козельск, Старобельск, Осташков: судьба интернированных польских военнослужащих. М., 1991. С. 21.

6. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 271.

7. ГВП. Т. 116. Л. 72-73.

8. Там же. Т. 115. Л. 208-209, 210-211, 212-213, 214; Т. 116. Л. 96-98,

9. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 343.

10. ГВП. Т. 11/47. Л. 118-122. (См. также: Katyn: Dokumenty zbrodni. T. 2. Zagłada. Marzec-czerwiec 1940. W-wa, 1998. Ś. 349.)

11. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 274

12. ГВП. Т. 11/47. Л. 285-296; Т. 106. Л. 58-69.

13. Там же. С. 294; ГВП. Т. 3/39. Л. 57, 128; Т. 19. Л. 84-104.

14. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 350.

15. Там же. С. 544; ГВП. Т. 11. Л. 1-361; Т. 12. Л. 1-239; Т. 1/50 Л 9-370

16. ГВП. Т. 2. Л. 114-135.

17. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 532, 536—537, 556 577-ГВП. Т. 11/47. Л. 118-122; Т. 10/46. Л. 152, 243-335; Т. 7/43. Л. 151— 152, 109; Т. 13/49. Л. 250.

18. Абаринов В. Катынский лабиринт. М. 1991. С. 52.

19. ГВП. Т. 32. Л. 68-71.

20. Там же. Т. 118. Л. 45—46 (см. также: Katyn: Dokumenty zbrodni. T. 2. S. 81—82); Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 528—531.

21. ГВП. Т. 121. Л. 59-64, 83-84, 92-95; Т. 118. Л. 45-46.

22. Там же. Т. 121. Л. 215-222, 143-152, 153-212; Т. 118. Л. 100-114 117-121.

23. Там же. Т. 118. Л. 47-48; Т. 115. Л. 17-18, 79-85; Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 601—602.

24. ГВП. Т. 121. Л. 64, 59-62, 65-66; Т. 147. Л. 14-135.

25. Там же. Т. 118. Л. 96-99; Т. 116. Л. 150; Т. 121. Л. 92-93.

26. Там же. Т. 147. Л. 14—135.

27. Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 541—543, 552—554

28. Там же. С. 523-524, 526-527; ГВП. Т. 118. Л. 42-44, 49, 50-56; Т. 121. Л. 88—91. (См. также: Katyn: Dokumenty zbrodni. Т. 2. S 48—50)

29. ГВП. Т. 31. Л. 1-110; Т. 31. Л. 116-136.

30. Там же. Т. 31. Л. 139-231, 233-279; Т. 21. Л. 109-118.

31. Там же. Т. 22. Л. 48—50.

32. Там же. Т. 14. Л. 73-113; Т. 3/55. Л. 9; Т. 2/54. Л. 188-189.

33. Там же. Т. 5/57. Л. 311-363, 364-372. См. также: Бабий Яр под Смоленском / Публ. А.С. Сухинина // Военно-исторический журнал. 1990. № 11. С. 27-34.

34. Сообщение Специальной комиссии по установлению и расследованию обстоятельств расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров. М., 1944. (далее — Сообщение СК); ГВП. Т. 116. Л. 7.

35. ГВП. Т. 116. Л. 15-17.

36. Там же. Т. 124. Л. 104.

37. Там же. Т. 7/59. Л. 47-153; Т. 9/61. Л. 129-202; Т. 10/62. Л. 75-79, 136—172, 173-174; Т. 124. Л. 171.

38. Там же. Т. 10/62. Л. 176-185, 75-79; Т. 7/59. Л. 244; Т. 124. Л. 171.

39. Там же. Т. 124. Л. 104, 112-117; Т. 123. Л. 1-9; Т. 127. Л. 1-55.

40. Там же. Т. 26. Л. 131-148; Т. 30. Л. 128-144, 270-275.

41. Там же. Т. 124. Л. 149-190.

42. Нюрнбергский процесс. Т. 7. М., 1961. С. 195—260, 307—515.

43. ГВП. Т. 11/63. Л. 24-338.

44. Там же. Т. 124. Л. 149-190.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты