Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава V. Ложь и социальная демагогия фашизма

Откровенно расистские, шовинистические, агрессивные устремления фашистов, установление ими антинародной, антидемократической, террористической диктатуры соединялись с самой беззастенчивой социальной демагогией и ложью. Фашистские заправилы хорошо усвоили уроки Макиавелли, который в свое время заявлял: «Управлять — это значит заставить поверить». Они взяли этот принцип на вооружение.

Именно поэтому в системе фашистского господства, наряду с открытым насилием и физическим порабощением, наряду с тюрьмами, концлагерями и виселицами, столь большое внимание уделялось пропаганде, идеологической обработке масс, духовному манипулированию их сознанием и поведением.

О том, сколь важное значение фашистская Германия уделяла пропаганде, свидетельствуют следующие факты: за годы гитлеровского правления в этой стране было произведено свыше 2 тыс. фильмов, опубликованы тысячи романов и сотни антологий стихов, организованы сотни художественных выставок, создано тысячи памятников, скульптур и т. п. Все это было призвано служить прославлению фашистского режима, воспеванию его мощи и силы, в конечном счете одурманиванию людей, порабощению человеческого мышления.

«Фашизм — ложь, изрекаемая бандитами». Эти слова Э. Хемингуэя абсолютно точно выражают суть и смысл фашистской пропаганды. Разрабатывая приемы своей пропагандистской деятельности, фашисты предпочитали апеллировать не к рациональным аргументам, а стремились больше воздействовать на чувства, эмоции, психологию людей. Искусство пропаганды, вещали фашистские заправилы, состоит в том, чтобы постоянно повторять одни и те же стереотипы, одни и те же понятия. Причем следует обращаться не к разуму, апеллировать не к пониманию, а к спонтанно вырастающим из прошлого «инстинктивным биологическим ценностям»; тем самым у человека неизбежно-де порождаются соответствующие «биологические эмоции». Во всяком случае, по мнению фашистов, поскольку человек — биологическое существо, постольку и чувства в нем господствуют над разумом. Человек прежде всего слушает голос своей крови, доверяет своему инстинкту. Поэтому главное в пропаганде — воздействовать на чувства, эмоции, инстинкты людей, твердили фашистские идеологи.

Гитлер подчеркивал: «Пора покончить с мнением, будто толпу можно удовлетворить с помощью рационалистических мировоззренческих построений. Познание — это неустойчивая платформа для масс. Стабильное чувство — ненависть. Его гораздо труднее поколебать, чем оценку, основанную на научном познании... широкие массы проникнуты женским началом: им понятно лишь категорическое «да» или «нет»... Массе нужен человек с кирасирскими сапогами, который говорит: этот путь правилен!...»1

Весь этот антиинтеллектуальный бред фашистских заправил получил свое «научное» обоснование в трудах фашистских «теоретиков». Так, Эрнст Крик, «разъясняя» суть и приемы фашистской пропаганды, писал в книге «Национал-политическое воспитание»: «Опираясь на революционный инстинкт, национал-социалистическая агитация пользуется преимущественно не интеллектуальными доказательствами и аргументами, но воздействует на изначальную силу ритма, которая обитает на границе между всем рациональным и иррациональным, а также пользуется всем тем, что родственно ритму, и излучает его стимулирующее воздействие. Сюда относится скандирование хором и вообще все искусство господства над массовыми сборищами — искусство возбуждать массы и руководить ими. Опираясь на тот же самый инстинкт, национал-социализм гораздо охотнее пользуется символом и его всепроникающей наглядностью, чем рациональным понятием; свастика, формы приветствия, Третья империя — всему этому свойственна непосредственная движущая сила всего символического, родственная силам, идущим откуда-то из недр земных. Все это называют романтическим, примитивным, хаотическим — и здесь есть своя правда. Но этим еще ничего не доказывается и ничего не опровергается: ведь здесь раскрывается нечто движущее, иррациональное, элементарное, откуда в конечном счете проистекает сила формирующего историю фатально-бесповоротного движения. И без этой силы народ должен был бы умереть, а история — прекратить свой ход; поскольку же она существует, в народе и истории осуществляется новое бытие и новое становление. Этот процесс и носит название революции»2.

Итальянские фашисты также утверждали примат чувств над разумом. Именно в этой связи они выступали против интеллигенции. «Мы остерегаемся, — говорил Фариначчи, один из идеологов фашизма в Италии, — большой эрудиции и интеллектуально развитых людей. Мы уверены, что на эрудиции и интеллекте далеко не уедешь, так как побеждают идеи живые, ясные и доходящие до сердца. Поэтому естественно, что многие так называемые интеллектуалы — враги режима...»3.

В целях духовного отупления масс, эффектного и эффективного воздействия на массовую психологию фашисты большое внимание уделяли организации всякого рода массовых сборищ: маршей, манифестаций, собраний, зрелищ, игр и т. п.

Фашисты рассчитывали иметь здесь двойной эффект: во-первых, человек должен был чувствовать себя в этой «величественной» массе ничтожным маленьким червем», и, во-вторых, он должен был видеть в этой массе символ силы, мощи движения, к которому он принадлежал, что давало ему возможность чувствовать себя самым сильным, сопричастным к нечто «великому», к могучему «народному духу», к великому «народному сообществу». Вот как описывает национал-социалистические сборища французский историк Р. Бурдерон: «Ночь. Колоссальный стадион едва освещен светом нескольких прожекторов, позволяющим угадать присутствие плотных, неподвижных рядов батальонов СА в коричневой форме. Между рядами высвобождено незаполненное пространство, образующее нечто вроде проспекта, ведущего от входа на стадион, к трибуне. По нему пройдет фюрер. Ровно в восемь он появляется в сопровождении своего штаба и проходит на место, бурно приветствуемый толпой. В тот же миг, когда он проходит по стадиону, по окружности стен вспыхивает тысяча прожекторов, направленных вертикально в небо. Они будут сиять всю ночь, пока длится действо, они обозначают священное место национальной мистерии... До и после выступления Гитлера, на которое доселе безмолвная толпа отвечает движением выброшенных вперед рук и приветственными возгласами, звучат «Германия превыше всего» и «Хорст Вессель». Конечно, это было эффектное зрелище, производившее сильное впечатление»4.

Сильное впечатление производила и следующая психологическая подготовка выступлений Гитлера: на фоне вагнеровской музыки — медленный, грозный барабанный бой, тяжелый кованый солдатский шаг и зловещее бряцание оружием, то нарастающее, то удаляющееся. Все это было рассчитано на то, чтобы встревожить, запугать миллионы людей во всем мире, ожидавших у приемников выступления Гитлера: они должны были представить себе огромную военную машину, готовую в любую минуту обрушиться на них.

Апеллируя к чувствам, психологии масс, противопоставляя слепую веру логике разума, логике аргументов, фашисты «разрабатывали» априорные, весьма упрощенные и вместе с тем чрезвычайно мистифицированные постулаты пропаганды. Пропагандистские лозунги фашистов были просты и ясны во всем, что касается определения «врагов», якобы повинных в тех или иных неудачах немецкого бюргера, и неясны, запутаны во всем, что касается вскрытия сущности реальных общественных отношений и самой идеологии фашизма.

Причем фашистам не доставляло большого труда найти объекты для подстрекательства вражды. Поражение кайзеровской Германии в первой мировой войне, Великая Октябрьская социалистическая революция в России, буржуазно-демократическая революция 1918 г. в Германии, Версальский договор, острая экономическая и политическая нестабильность, неуверенность в завтрашнем дне в Германии и т. п. породили в среде широких мелкобуржуазных масс растерянность и панику, новые приступы враждебности к демократическим, революционным силам, страх перед социалистической революцией, жажду реванша и ненависть к чужеземцам-«поработителям», смешанную с завистью к удержавшимся на поверхности крупным капиталистам, новые волны национализма, шовинизма, антисемитизма.

В этих условиях фашистам удалось довольно легко одурманить массы антикоммунистическими и расистскими «мифами», навязать им стереотипы: «мы» и «они» — «враги».

«Враги» — это те, кто разбогател на войне, — американцы, англичане и французы, немецкие владельцы банков и универсальных магазинов, а также левые (они, согласно фашистской легенде, «вонзили нож в спину побеждавшей германской армии»), особенно коммунисты («они хотят лишить нас остатков собственности и положения самостоятельных хозяев»), и, конечно, русские (они хотят привести на Рейн казаков) и другие славянские народы, представители «низших рас» (они занимают исконные немецкие земли, оттесняют наше жизненное пространство), и, наконец, евреи (они ворочают ростовщическим капиталом, объединены в единый всемирный заговор и паразитируют на теле немецкого народа5.

Поверхностность представлений, скрывающихся за подобными ложными стереотипами, позволяет выдавать второстепенное в явлении за главное, малозначительное — за существенное, создавать неверное впечатление о знакомом, известном, но не изученном глубоко предмете, факте.

Эксплуататорские классы с давнишних времен пользуются этим приемом. Заведя страну в тупик, правители, будь то рабовладельцы, феодалы или буржуа, всегда искали спасения в грабительских войнах, чуждых народным массам авантюрах, в разжигании расовых и националистических страстей. Врагами данного народа объявлялись другие народы или трудящиеся классы собственной страны. Чтобы вызвать к ним резко враждебные чувства, выдвигался какой-то в сущности своей лживый лозунг, который при многократном повторении становился стереотипным образом.

Гитлеровские идеологи хорошо усвоили подобные приемы идеологического одурманивания масс. Так, в мелкобуржуазной массе легко нашел свой отзвук навязанный фашистской пропагандой образ «коммунистической опасности». Та двойственность социального положения этих слоев, о которой неоднократно предупреждали основоположники научного коммунизма и которая объясняется положением мелкого буржуа как потенциального капиталиста, позволила нацистским заправилам апеллировать к этому классовому «подсознанию» бюргерства. Боязнь лишиться частной собственности, пусть маленькой, ничтожной, но «моей», страх перед необходимостью подчинить свой индивидуализм коммунистическим нормам коллективизма и т. д. и т. п. — все это помешало миллионам представителей мелкобуржуазных слоев разглядеть подлинное лицо фашизма.

Примером безграничной лжи и цинизма является чудовищная антикоммунистическая провокация немецких фашистов с поджогом рейхстага. С целью «разоблачить» коммунистов, запугать мелкобуржуазного обывателя якобы существующей угрозой «коммунистического заговора» и одновременно оправдать террор и преследования демократов в Германии фашисты организовали поджог рейхстага. Гитлеровцы хотели, возложив вину за эту провокацию на коммунистов, разгромить Коммунистическую партию Германии и другие массовые организации рабочего класса. В международном плане, в кругах империалистической реакции, разгромив КПГ, они желали прослыть «спасителями» Германии от «гражданской войны», «угрозы коммунизма» и тем самым заручиться дальнейшей поддержкой империалистических сил Англии, Франции и других стран.

Прибыв к зданию рейхстага спустя несколько минут после начала пожара, Гитлер тотчас же заявил: «Это перст божий; теперь никто не воспрепятствует нам уничтожить коммунистов железным кулаком». Сразу же начались репрессии. Уже в ночь поджога рейхстага фашистским правительством были запрещены все коммунистические органы печати, было арестовано свыше 10 тыс. коммунистов и других антифашистов. К лету 1935 г. гитлеровцами было убито свыше 4 тыс. антифашистов и около 318 тыс. арестовано. Позднее Раушнинг расскажет, как в действительности обстояло дело с поджогом рейхстага. Так, в своей книге «Беседы с Гитлером» он пишет: «Геринг рассказывал детали поджога рейхстага. Тогда в партии тайна этого пожара строго соблюдалась. Я сам не думал иначе, что это дело коммунистов или, по крайней мере, людей, связанных с ними. Только теперь из разговора я узнал, что поджог рейхстага был совершен исключительно национал-социалистическим руководством. Откровенность, с которой в этом кругу сообщались подробности этого акта, была потрясающей. Радостный смех, циничные шутки — такова была реакция этих заговорщиков. Геринг красочно рассказывал, как его «мальчики» проникли в рейхстаг по подземному ходу из его, Геринга, дворца, что они имели в своем распоряжении всего несколько минут и чуть не были обнаружены полицией. Геринг только пожалел, что не весь «сарай» сгорел. В спешке «работу» не успели довести до конца. Геринг, который был в ударе, закончил свой рассказ словами: «Я не имею совести! Мою совесть зовут Адольф Гитлер!»6

Цинизм, прямой обман, подтасовка фактов и т. п. были характерными приемами фашистской пропаганды как внутри страны, так и вовне ее. Так, говоря о внешнеполитических задачах, Гитлер в тесном кругу своих подручных откровенно раскрывал свои цели: «Мне придется играть в мяч с капитализмом и сдерживать версальские державы при помощи призрака большевизма, заставляя их верить, что Германия — последний оплот против красного потопа. Для нас это единственный способ пережить критический период, разделаться с Версалем и снова вооружиться»7.

Нацисты, готовясь к войне, демонстративно выступали с многочисленными «миролюбивыми» заявлениями. Чехословакию Гитлер и Геринг неоднократно публично заверяли «честным словом», что никаких агрессивных намерений против нее Германия не имеет. Однако уже через несколько месяцев после этих «честных слов» гитлеровские полчища вероломно ринулись на мирное население Чехословакии. Полякам Гитлер клялся, что Германия оставила мысль о войне с Польшей не только на десятилетия, но и навсегда, Бельгии и Голландии фашистское правительство Германии дало торжественное заверение в том, что признает неприкосновенность и нейтралитет этих государств. Дании оно обещало никогда против нее не прибегать к войне или к другим насильственным действиям. Известно, что вскоре эти страны были оккупированы ордами Гитлера и порабощены.

С подобными «миролюбивыми» заявлениями Гитлер обращался много раз и публично и к Франции и к Англии, заверяя их, что Германия не имеет к ним никаких претензий, что германский народ не преследует никаких военных целей ни против Англии, ни против Франции.

Даже в адрес СССР, народы которого были объявлены «смертельными врагами» Германии еще в «Майн Кампф», Гитлер делал неоднократные «миролюбивые реверансы». В то же время на совещаниях Гитлера с верхушкой «третьего рейха» и вермахта откровенно планировалась агрессивная война против СССР, война на уничтожение. Даже начав уже войну против СССР, фашисты стремились прикрыть свои подлинные агрессивные замыслы.

Чтобы преступный режим не был распознан, чтобы не были распознаны кровавые жестокости, насилие, террор и убийства «окончательного урегулирования», фашисты, разумеется, всячески приукрашивали фасад своего преступного государства, свою бесчеловечную идеологию. Они понимали, что «нормальный» бюргер только в том случае будет способен издеваться и убивать людей, если удастся усыпить его совесть, выдавая ему патриотические или идеологические лицензии на убийство. Поэтому в области внутренней политики фашистская пропаганда начинала с того, что призывала своих «сограждан», особенно молодежь, «посвятить себя делу спасения чести родины». Фашисты демонстративно объявляли молодежь «революционной надеждой», характеризовали свое движение как движение молодежи, призванное «омолодить нацию», «спасти» ее свободу и т. п. «Нация», «родина» — вот была та идея, которую фашисты давали молодежи, многим другим людям, искавшим после катастрофы первой мировой войны, после крушения старых иллюзий какую-то новую духовную опору. За таким бессмертным и непреходящим символом, как нация, родина, народное сообщество, конечно, стоило идти, стоило сражаться и нести жертвы.

Это осуществлявшееся в течение многих лет морально-политическое отравление прямо или косвенно отразилось на всех слоях немецкого общества. Самые широкие массы немецкого народа были захвачены шовинистическими, националистическими лозунгами.

И важно подчеркнуть, что такое отравление немецкого народа осуществлялось сознательно, целеустремленно еще задолго до Гитлера. Вся система воспитания в вильгельмовской Германии была пронизана милитаристским и верноподданическим духом.

В 1914 г., в первые дни первой мировой войны, учителя получили приказ любыми средствами возбудить интерес учеников к событиям на фронте. Обычный учебный план был сокращен, военная подготовка увеличена. В гимназиях было прекращено изучение английского и французского языков, литературы и искусства. Утверждалось, что немецкая литература прошлого и настоящего располагает достаточными ценностями для воспитания учеников в немецком духе и что немецкое искусство достаточно богато, чтобы отказаться от иностранных влияний.

Во время дебатов в прусском ландтаге по поводу задач народного образования К. Либкнехт осудил подобное вмешательство правящих кругов в школьное образование. К. Цеткин также самым решительным образом клеймила «варварство и позор» германских народных школ8.

После поражения Германии в первой мировой войне правящие классы активно стремились завлечь молодежь в создаваемые ими многочисленные реакционные организации, такие, как добровольческий корпус черного рейхсвера, «Стальной шлем» и др. В этих организациях молодежи прививали враждебность к демократическим концепциям, приверженность ко всякого рода политической мистике, к принципу авторитаризма и фюрерства, навязывали ей идеи полного растворения отдельного индивидуума в «целостности», воспитывали ее в духе солдатской дисциплины и милитаризма и т. д.

Понятно, что молодежь, зараженная подобными идеями, не могла противостоять национал-социализму. Напротив, нацисты весьма успешно направляли националистические устремления молодежи, ее романтизм, культ природы, склонность к иррационализму и мифологии и т. п. в свою идеологическую систему, а Гитлера сумели изобразить в качестве долгожданного мессии, спасителя. Не случайно поэтому, что более 50% членов Всеобщего германского студенческого союза солидаризировались с политическими взглядами фашистов и приветствовали их победу. Значительную часть молодежи увлекла псевдореволюционная демагогия национал-социализма, его националистическая фразеология, апелляция к мифологии, спекуляции на чувстве товарищества, призыв к героическим деяниям и т. п.

Спекулируя на таких высоких ценностях, как нация, государство, долг, порядок, авторитет и т. п., фашисты грубо мистифицировали их содержание. В противовес марксистской, подлинно научной концепции, рассматривающей нацию как сложное социальное образование, состоящее из социальных классов и слоев, из разнообразных конкретных элементов социального, экономического, политического и нравственного порядка, фашисты, как было показано выше, оценивали нацию как некий абсолют, как живой организм. Нация, национальное, национальная культура, национальный язык, национальные традиции — все это фальсифицировалось и в искаженном виде было использовано фашистами в целях духовного одурманивания людей.

Фашисты, обращаясь к истории своей нации, своего народа, делали акцент прежде всего на реставрацию прошлого, апеллируя к «тайным силам» жизни и природы, к «крови и почве», к мистической псевдоромантической символике. Так, эмблема итальянских фашистов: пучок прутьев с секирой — призвана была вызвать у итальянцев тоску о былом величии Рима и тем самым порождать империалистические устремления. Ярмо и пять стрел фаланги — возрожденная эмблема католических королей, обещающая возрождение золотого века «испанского духа». Нацисты перераспределили цвета имперской Германии до 1918 г. (черно-бело-красный) и сделали своим знаменем такой символ: белый круг на красном фоне с черной свастикой в центре.

Примечательно, что свастика, этот главный символ нацизма, как доказал французский исследователь Р. Алло, по своему происхождению непосредственно восходит не к восточной мифологии, как на это часто указывали, а связана с немецкой же геральдикой. Этот символ имеет прямое отношение к расистским легендам и гербу Гогенцоллернов (он уже использовался тайными расистскими обществами и балтийскими военными корпорациями) и выражает собой призыв к объединению монархистских и расистских кругов с гитлеризмом. Причем если В. Рейх (см. гл. I) соотносит свастику с сексуальными инстинктами, то Р. Алло раскрывает символику свастики в связи с исторической традицией. «Изображение четырех кос, вращающихся вокруг единого центра», символизирует «смерть скошенного колоса и его возрождение к жизни в германском религиозном сообществе»; «...этот типично жертвенный цикл подчеркивает угрожающий смысл свастики» для «врагов арийской расы», отброшенных этим неумолимым движением, магическим вращением во «внешнюю тьму»9. Как видно, вся эта символика была отнюдь не случайна: все это было одним из способов искажения действительности, создания мира иллюзий, мнимого «согласия между народом и нацией во имя высших целей». В.И. Ленин писал о символах, что против них вообще ничего иметь нельзя. «Но "против всякой символики" надо сказать, что она иногда является "удобным средством обойтись без того, чтобы охватить, указать, оправдать определения понятий"...»10.

Один из исследователей идеологии фашизма Ф. Хауг (Западный Берлин), вскрывая цель нацистской мистификации, мифологизации истории и культуры, пишет: «Миф готовит людей к тому, чтобы насильственно разрушить существующее и создать новый режим, который не нуждается в том, чтобы его точно определяли, ибо миф вырастает из воззрений группы только как направление, как движение. Миф есть стремление, он не может толковаться рационалистически, действенность мифа вырастает из его внутренней сути»11.

Вся эта мистификация, идеализация, романтизация национальных традиций, национальной культуры, языка и т. п. служила фашистам обоснованием для нападок на все прогрессивное и демократическое в национальной культуре, на все «чужеродное», «привнесенное извне», на тех или других «врагов» национальной культуры и т. п. Гитлеровцы демагогически выступали с требованием очистить немецкую культуру, немецкий язык. Наш язык, писала «Фолькише Беобахтер», — это звук нашей души, звук нашей крови. Нужно снова обеспечить немецкому народу приток нордической крови. Во имя «очищения» культуры фашисты убивали коммунистов, преследовали демократов. Они буквально предали огню произведения великих гуманистических писателей как прошлого, так и настоящего. Причем, сопровождалась эта беспримерная акция безудержной националистической и социальной демагогией. Сожжение книг осуществлялось ими под следующими лживыми лозунгами и выкриками:

1. Долой классовую борьбу и материализм. За народную общность и идеалистический образ жизни.

Я предаю огню статьи Маркса и Каутского.

2. Против декадентства и морального расизма. За воспитание, дисциплину и нравственность в семье и государстве.

Я предаю огню статьи Генриха Манна, Эрнста Глаезера и Эриха Кестнера.

3. Против беспринципности и политической измены. За верность народу и государству.

Я предаю огню книги Ф. Ферстера.

4. Против разрушающей душу переоценки психических мотивов. За благородство человеческой души.

Я предаю огню статьи 3. Фрейда.

5. Против искажения нашей истории, за возвращение достоинства и чести нашему прошлому.

Я предаю огню статьи Эмиля Людвига и Вернера Хегемана.

6. Против чуждого народу журнализма демократическо-еврейской чеканки, за ответственное сотрудничество в деле национального строительства.

Я предаю огню статьи Теодора Вольфа и Г. Бернхарда.

7. Против литературной измены солдатам мировой войны. За воспитание народа в духе правды.

Я предаю огню статьи Эриха Марии Ремарка.

8. Против загрязнения немецкого языка, за возвращение бесценной сокровищницы нашего народа.

Я предаю огню статьи Альфреда Керра.

9. Против нахальства и заносчивости. За уважение к неистребимому духу немецкого народа.

Бери, огонь, также статьи Тухольского и Осецкого.

Примечательно, что в прошлом в Германии уже сжигались книги. Это было сделано в октябре 1817 г. немецкими студентами в Эйзенахе. И это было сделано после великих войн против Наполеона, когда немцы были охвачены воодушевляющей мечтой о немецком единстве. Студенты желали в данном случае символически повторить жест М. Лютера, бросившего в огонь папскую буллу. В свое время в символическом акте сожжения книг Г. Гейне увидел угрозу: там, где сжигают книги, в конце концов будут жечь и людей. Предостережение Гейне, как показала история, было обосновано. Нацисты сжигали книги, и это было предостережением и угрозой «противнику». Не случайно, когда состоялось сожжение книг, это грандиозное «культурное обновление», как охарактеризовал его Геббельс, уже имелись первые концентрационные лагеря, а за ними уже вырисовывался и угрожающий облик газовых камер. Во всяком случае уже в те годы фашисты изгнали из страны или бросили в концентрационные лагеря свыше 5 тыс. ученых, писателей и художников.

Под флагом «очищения» немецкой культуры фашистские идеологи фальсифицировали культурное наследие немецкого народа. Например, таких великих поэтов прошлого, как Шиллер, Гердер-лин и др., они изображали своими предшественниками, провозвестниками национал-социализма. А Генрих Гейне, который беспощадно критиковал все темное, реакционное, мракобесное в Германии, был заклеймен «чужаком», его произведения были исключены из программ университетов и вообще всех культурно-просветительных учреждений. Причем его знаменитая песня о Лорелее была объявлена народной, автор которой... неизвестен.

Чтобы воздействовать на массы, на трудящихся, нацисты поощряли литературу и искусство, в которых демагогически героизировался мир труда, широко использовали мелодии старых народных песен, а также мелодии рабочих песен и маршей.

Спекулируя на таких высоких нравственных ценностях, как готовность нести жертвы во имя нации, государства, чувство чести, самопожертвование и т. д., фашисты воспевали смерть во имя расы, нации, фюрера. Если в буржуазно-либеральной культуре человечества смерть обычно рассматривалась как абсолютная неценность, более того, моральная ценность в том и заключалась, чтобы «снять», преодолеть смерть, то фашизм эту неценность превратив в главную ценность. В фашистской Германии вся система воспитания; вся пропаганда была средством умственного и морального уродования людей12. Все и вся были военизированы: школы, университеты, науки.

Фашистский мракобес Е. Банзе даже изобрел «новую психологию», задача которой — изучение «народной души с целью ее военного применения». Дело идет о том, пишет Банзе, «чтобы оказывать психологическое воздействие на собственный народ, дабы держать его в военной готовности, а также на народ враждебной нации с целью расслабить его психологию, вызвать пацифизм, сломить волю к сопротивлению». Надо, подчеркивал Банзе, «поставить понятие войны в центре всего воспитания молодежи и народного образования. Для германского ребенка важнее дать основные вопросы военной техники и раскрыть оборонительные позиции Франции, чем изучать условия жизни саламандр или аграрный вопрос в Древнем Риме»13.

Повсюду и всегда молодежи внушали чувство расового превосходства, жестокости и человеконенавистничества.

«Если весь мир будет лежать в развалинах, — к черту, нам на это наплевать,

Мы все равно будем маршировать дальше,

Потому, что сегодня нам принадлежит Германия,

Завтра — весь мир», — так пелось в фашистской песне. И если после аншлюса Австрии и оккупации Чехословакии Гитлер еще был «недоволен» собственным народом, поскольку он в тот момент «не проявил» должного шовинистического, милитаристского духа, то в начале второй мировой войны он уже мог быть «доволен». Немецкий народ бы «готов» к агрессивной, захватнической войне. Немецкие солдаты жестоко опустошали цветущие страны, которые желали только одного — мира. Как писал Г. Манн в начале войны Германии против СССР, немецкие солдаты «убивают в своем неистовстве лучших людей, они забыли цену человеческой жизни, свою собственную они отдают бесполезно и зря. Их героизм стоит немногого, ибо при Гитлере человеческая жизнь ни во что не ставится... Рабочие и крестьяне Советского Союза сражаются и умирают за свободу своей родины, они хотят жить по своим собственным законам. Немецкие солдаты беспрестанно убивают и гибнут потому, что так приказал фюрер. Германия никуда не посылала их, она не нуждается в их ничкемном героизме. Германии не принесет счастья ни их победа, ни их гибель...»14.

Итальянские фашисты в своей системе духовной обработки масс также делали упор на такие «высшие и святые ценности», как нация и государство, также провозглашали готовность сражаться и умереть во имя нации высшей нравственной нормой итальянца. Играя на национальных чувствах итальянцев, фашисты назвали созданную ими массовую организацию молодежи «Опера национале Балилла» — в честь генуэзского мальчика Балилла, который 5 декабря 1846 г. бросил камень в австрийских солдат, что послужило поводом для восстания против чужеземцев. Называя так свою молодежную организацию, фашисты стремились нажить (и наживали) капитал на героических событиях национального прошлого Италии.

Спекулируя на таких высоких принципах, как национальное достоинство, долг, верность, авторитет и т. п., итальянские фашисты стремились к одному — привить массам «солдатские доблести», подготовить их к агрессивным, захватническим войнам.

Фашисты в Британии также начинали с призывов к молодежи «посвятить себя делу спасения чести нации», также доказывали, что фашизм — это олицетворение принципов долга, порядка, авторитета, государства, нации и т. п. Так же как и германские и итальянские фашисты, они звали молодежь бороться и жить ради этих высоких принципов. Взамен фашизм предлагал молодым людям форму, возможность подчиняться дисциплине и право требовать дисциплины, возможность командовать другими и высокую честь обретаться вблизи «святая святых» — фюрера.

Могло ли все это привлечь молодежь к фашизму? Конечно. Ибо оказывается, что разрешение всех трудных проблем весьма простое: надо любить, почитать и слушаться Гитлера, Муссолини, Мосли, надо быть сильными, надо действовать, действовать, чтобы «возродить» «новую», «единую», «мужественную», «сильную» Германию, Италию, Англию! Как пишет Мэллали, в практику фашистов не случайно входило провоцирование инцидентов. Если на каком-либо собрании по окончании доклада кто-нибудь в зале вставал, чтобы сделать замечание или задать не угодный фашистам вопрос, на него немедленно налетала группа «распорядителей», которая избивала его на глазах у публики и вышвыривала из зала. Делалось это с целью показать присутствующим мужественность и беспощадный характер фашистского движения. Это вам не словесные бои. Это — действие15.

Фашизм, фашистское государство, продолжает далее Мэллали, — это деловое предприятие. Оно не пытается примирить противоречия ни в отдельном человеке, ни в государстве. «Если вы с кем-нибудь не согласны, отдать приказ — дело более скорое, чем вступать в споры. Спор — это не деловое разрешение вопроса. Примирением могут заниматься женщины; в новом, насквозь мужественном движении ему не место». Именно так, подчеркивает Мэллали, фашизм пробуждал к жизни самые дикарские инстинкты как в отдельных людях, так и в масштабах целого государства. И фашистам удалось создать своего рода «единство»: единство каннибалов, исполняющих военную пляску16.

Почему фашистам удалось пробудить в человеке, и столь быстро, все примитивное, глупое, низкое, недоразвитое? Как удалось им превратить ординарного бюргера в преступника, в убийцу? Ответ опять-таки нужно искать в психологии мелкой буржуазии, на которую фашизм опирался как на свою массовую социальную базу. П. Алатри в своей книге, посвященной анализу фашизма в Италии, воспроизводит очень точную характеристику мировосприятия мелкой буржуазии, данную Луиджи Сальваторелли: «Сущность мировоззрения мелкой буржуазии, получившей гуманитарное воспитание, исчерпывается одним-единственным словом — риторика... она владеет так называемой общей культурой, которую можно было бы назвать «безграмотностью грамотных». Она, эта общая культура, заключается в весьма поверхностных историко-литературных познаниях... Все их обучение сводится к массе общих, абстрактных, сведений, предназначенных для механического запоминания без какого бы то ни было критического осмысления и без всякой связи с историческим процессом и повседневной действительностью. Поэтому у мелкой буржуазии, воспитанной в таком духе, наблюдается тенденция к догматизму, к легковерию в ipsi dixit (в авторитеты), стремление заменить живое дело и глубокую мысль одними словами да позой, слепая вера в раз и навсегда установленные и неоспоримые истины». В итоге мелкий буржуа «выдумывает некий фантастический абстрактный идеальный мир и игнорирует действительные ценности современного мира; когда же он сталкивается с этим миром без прикрас, он чувствует к нему какую-то смесь морализующего и неумного отвращения и безграничной зависти. Капиталист для него — акула эксплуатации, а квалифицированный рабочий — выскочка, который незаслуженно пользуется большим вниманием, чем он сам. Этому миру, который он считает чисто материалистическим, мелкий буржуа противопоставляет свой идеальный мир; экономической реальности производящих и борющихся классов он противопоставляет миф об абстрактной и трансцендентной нации, думая таким путем утвердить — вопреки ненавистным ему производительным классам — свое нравственное превосходство.

Исходя из своего аполитичного морализма, он считает преступниками, предателями и врагами отечества всех тех, кто не признает этого самого отечества в той безжизненной и бесформенной кукле, какую он прижимает к груди»17.

Фашисты хорошо усвоили эти особенности мелкобуржуазной психологии, хорошо использовали их в своем обращении с «массой». Отсюда и вытекала их апелляция прежде всего к чувствам, нежели к знаниям, разжигание фанатизма, подстегивание истерии и т. п. Отсюда прямой обман и подтасовка фактов, стремление отучить человека мыслить самостоятельно стали основным приемом фашистской пропаганды.

Важным звеном фашистской пропаганды, духовного оболванивания масс была безудержная социальная демагогия. В свое время В.И. Ленин, характеризуя бонапартистский режим, отмечал, что для него недостаточно пушек, штыков и нагаек, чтобы удержаться у власти; его заправилы стараются внушить эксплуатируемым, что правительство стоит выше классов, что оно служит не интересам дворян и буржуазии, а интересам справедливости, что оно печется о защите слабых и бедных против богатых и сильных и т. п.18.

Тем более в эпоху империализма, в кризисную для капитализма эпоху, «без масс не обойтись». А массы, подчеркивал В.И. Ленин, империалистическим идеологам, империалистическим политикам «нельзя вести за собой без широко разветвленной, систематически проведенной, прочно оборудованной системы лести, лжи, мошенничества, жонглерства модными и популярными словечками, обещания направо и налево любых реформ и любых благ рабочим, — лишь бы они отказались от революционной борьбы за свержение буржуазии»19.

Все это было характерно и для фашистов. Они весьма искусно играли на надеждах и опасениях, на настроениях и страданиях нуждающихся масс. Причем порой в узком кругу даже выставляли свой цинизм напоказ. Как вспоминает О. Штрассер, Геббельс, например, перед каждым докладом или выступлением интересовался у организаторов, что за публика будет в зале, чтобы поставить соответствующую «пластинку»: национальную, социальную или сентиментальную. Подобные пропагандистские приемы были присущи и Гитлеру. «Гитлер входит в зал. Нюхает воздух. Минуту он блуждает, ощупью ищет свой путь, зондирует почву. И вдруг он разражается: «Личность уже не имеет большого значения... Германия была попрана. Немцы должны быть объединены, и интересы каждого из них должны быть подчинены общим интересам»20. На другой день он выступает не перед разорившимися лавочниками, а перед крупными промышленниками и говорит прямо противоположное: «Усилия отдельных личностей возрождают нацию. Только усилия личностей имеют значение. Масса слепа и глупа»21.

Для фашистской идеологии и пропаганды с самого начала были характерны бездоказательность посылок, несовместимость отдельных частей учения, беспринципная смена лозунгов. «Нелепая программатика, — отмечал западногерманский исследователь Вальтер Хофер, — позволила национал-социалистам выступать одновременно и в антикапиталистическом, и в антипролетарском облачении, изображать себя в качестве реставраторской и революционной силы, провозглашать себя националистами и в то же время социалистами. В результате партия сумела приобрести себе сторонников во всех социальных слоях немецкого народа»22. На эту сторону нацистской идеологии указывал и Герман Раушнинг: «Для национал-социалистов чем противоречивее и иррациональнее учение, тем лучше, тем эффективнее оно. Национал-социалистическое руководство полностью отдавало себе отчет в том, что его сторонники воспринимают какую-либо одну сторону учения, что масса никогда не в состоянии охватить его в целом»23.

Не случайно и «Майн Кампф» Гитлера была в такой степени неясной и противоречивой, что удовлетворяла «вкусы» самых разных прослоек общества. Например, нацисты, мнившие себя аристократами, могли увидеть в ней восхваление аристократии, нацисты из рабочих видели в этой книге совсем другое — преклонение Гитлера перед «солью общества — людьми труда». Немецкие националисты проникались идеей национальной исключительности, итальянские фашисты цитировали строки, посвященные интернациональной общности фашизма, солидные буржуа с удовлетворением отмечали похвалы фюрера в адрес «созидательного капитализма».

Обращаясь ко всем слоям немецкого общества, фашисты обещали трудящимся все привилегии социализма, а всем мелкобуржуазным и буржуазным слоям — сохранение частной собственности. Они обещали рабочим право на труд, крестьянам — землю, женщинам — охрану материнства, молодежи — образование, а всем вместе — «национальную немецкую политику».

Учитывая антикапиталистические настроения широких масс трудящихся, понимая, что социализм является «живым убеждением» трудящихся, фашистские главари и их идеологические приспешники, апеллируя к рабочим массам, постоянно оперировали самой антикапиталистической и псевдосоциалистической фразеологией24. Уже само название фашистской партии — «Национал-социалистическая немецкая рабочая партия» — было подобрано специально для обмана масс. В этом наименовании было сосредоточено все, что могло иметь притягательную силу для масс. Еще бы! Партия и «социалистическая», и «национальная», и «немецкая», и вместе с тем «рабочая»! Разоблачая демагогию гитлеровцев, Э. Тельман гневно писал, что в действительности фашисты «представляют собой антинародную, антирабочую, антисоциалистическую партию; партию крайней реакции, эксплуатации и порабощения трудящихся»25.

Вся фашистская демагогия была рассчитана на обман трудящихся. 1933 год — год прихода фашистов к власти — объявлялся фашистами «национальной», «народной революцией». В свое время В.И. Ленин писал, что «злоупотребление словами — самое обычное явление в политике... Слово «революция» тоже вполне пригодно для злоупотребления им, а на известной стадии развития движения такое злоупотребление неизбежно»26. Оно «неизбежно», когда контрреволюционеры стремятся скрыть свои замыслы, когда они стремятся создать себе массовую социальную базу, когда они желают обмануть революционно настроенные массы или пытаются отвратить их от подлинно революционной борьбы. «Почему германские фашисты, эти лакеи крупной буржуазии и смертельные враги социализма, выдают себя массам за «социалистов» и свой приход к власти изображают как «революцию»? — говорил Г. Димитров. — Потому, что они стремятся эксплуатировать веру в революцию, тягу к социализму, которые живут в сердцах широких трудящихся масс Германии... Фашизм... обставляет свой приход к власти как «революционное» движение против буржуазии от имени «всей нации» и за «спасение» нации...»27.

В целях манипуляции сознанием трудящихся фашисты сознательно включили в свою программу наряду с шовинистическими лозунгами и пункты мнимо антикапиталистические, например требование экспроприировать нетрудовые доходы, уничтожить «процентное рабство», конфисковать военные прибыли, передать концерны государству. Предлагалось обобществить универсальные магазины и разделить их между мелкими торговцами. В программу фашистов в демагогических целях было включено обещание провести аграрную реформу, безвозмездно экспроприировать помещичьи земли, отменить земельную ренту, запретить земельные спекуляции и т. д. и т. п.

Вместе с тем Гитлер постоянно одергивал тех фашистов, которые принимали слишком «революционный» и необузданно «антикапиталистический» вид. После мюнхенского «пивного путча» Гитлер, в сущности, уже полностью приспособил свою программу и свою политику к потребностям наиболее реакционных сил буржуазии28. В 1930 г. в руки противников нацистов попало письмо окружного руководства фашистской партии в Дрездене, адресованное одному веймарскому капиталисту: «Не смущайтесь текстом наших плакатов. Там, конечно, имеются лозунги вроде «долой капитализм» и т. д. Но они несомненно необходимы, ибо вы должны знать, что только под «германским национальным» или «национальным» флагом мы никогда не достигнем своей цели, у нас не будет будущего. Мы должны говорить языком недовольных социалистических рабочих... так как иначе они не будут считать нас своими. Мы не выступаем с откровенной программой по дипломатическим соображениям»29

Разумеется, в целях расширения социальной базы, установления контроля над массами фашисты работали среди рабочих, проводили определенные мероприятия, которые могли отвечать сиюминутным интересам отдельных слоев трудящихся. Так, в 1933 г. немецкие фашисты создали организацию «Сила через радость». По замыслу Р. Лея, руководителя «Германского рабочего фронта», эта организация должна была «нести рабочим радость и наслаждения», приобщить их к «культурному наследию немецкой нации», «примирить» классы на пользу «немецкому сообществу» и т. д. Участие в этой организации давало рабочим некоторые выгоды: льготные туристские путевки во время отпуска, содействие нуждающимся семьям, льготные билеты в театры и кино, возможность заниматься спортом и т. д. Но в конечном счете «Сила через радость» была инструментом социального контроля, духовного манипулирования трудящимися. Средства, на которые она функционировала и проводила свои мероприятия, были средствами самих рабочих, они изымались из их заработной платы и сбережений.

Одним из ключевых слов, которым особенно назойливо манипулировала фашистская пропаганда, было слово «труд». Труд, всеобщность труда были главными лозунгами фашистов, фашистской пропаганды, успех которой во многом покоился на постепенном выходе из экономического кризиса и «рассасывании» массовой безработицы. На фоне продолжающегося кризиса в других европейских странах это в Германии имело сильный психологический эффект. И неважно было, что выход из экономического кризиса наметился еще до прихода фашистов к власти, а безработица была ликвидирована в результате подготовки к агрессивным войнам. Цель была достигнута: рабочий класс был введен в заблуждение, Многие вчерашние безработные не понимали, что после страшного экономического кризиса наступил лишь кажущийся расцвет германской экономики, обусловленный подготовкой к войне. Они не понимали, что вместо «работы и хлеба» фашизм несет им войну, что они будут принесены в жертву войне исключительно ради интересов германских монополистов.

Фашисты весьма умело, весьма искусно обманывали трудящихся. В Германии нацисты в демагогических целях наводняли города красными афишами, эмблемами, знаменами. Испанские фалангисты, учитывая значимость в Испании анархистских течений, наряду с красным сделали своим цветом и черный. Когда нацисты пришли к власти, они «перехватили» у рабочих партий празднование 1 Мая. Известен спор между Розенбергом и Геббельсом; Розенберг требовал отказаться от празднования 1 Мая, поскольку это был праздник международной солидарности трудящихся, и предлагал ввести взамен новый праздник — 20 апреля — день рождения фюрера. Геббельс возразил. Следует, сказал он, отмечать и день рождения фюрера, и сохранить 1 Мая как День труда, «отняв» этот праздник у коммунистов и социал-демократов. Победила точка зрения Геббельса. 1 Мая 1933 г. был введен День труда как праздник, символизирующий единство и сплоченность всех немцев вокруг идеи национального труда. Примечателен первый плакат, который выпустили нацисты ко Дню труда. Он символизировал единство рабочих, крестьян и интеллигенции; причем в центре сверху был портрет Гете, как бы олицетворявший благородные духовные устремления режима.

Фашисты демагогически объявили труд священным делом, «доказывали», что в фашистской Германии все являются «трудящимися»: и рабочие, и капиталисты, и фашистские фюреры. И к сожалению, несмотря на то что фашистское «приятие» социализма сводилось к фальсификации социализма, к ожесточенной борьбе против подлинного социализма, демагогии фашистов верили многие.

Итальянские фашисты, так же как и гитлеровцы, широко использовали социальную демагогию. Они выдвигали в высшей степени радикальные лозунги: обещали освободить и оздоровить национальную жизнь, обвиняли рабочие партии в «классовом эгоизме» и провозглашали себя выразителями интересов всей нации. Особое внимание фашисты уделяли работе с «ардити» — бывшими фронтовиками. Тольятти в свое время считал одной из самых серьезных ошибок социалистической партии именно то, что в первые послевоенные годы она не поняла положения бывших фронтовиков. А фашисты, Муссолини это поняли и с помощью искусной демагогии сумели привлечь многих из них на свою сторону.

Вместе с тем, как указывает Тольятти, фашисты умело оказывали влияние и на рабочих. Чем, например, занимаются секции дополаворо (в точном переводе — «после работы»), организованные фашистами? «Они развивают деятельность в различных направлениях. Участвуя в ней, рабочие получают и некоторые выгоды. Им предоставляют различные льготы, скидки на билеты в театры и кино, возможность приобретения в определенных магазинах продовольственных товаров и одежды по сниженным ценам, оказывается помощь в организации туристских экскурсий. Здесь же следует сказать и о некоторых формах социального обслуживания. В отдельных случаях организации дополаворо выполняют функции касс взаимопомощи, оказывая, например, материальное содействие нуждающимся семьям тружеников, получивших увечья и т. д.»30, — отмечал Тольятти.

За всем этим, конечно, скрывалось полное равнодушие, пренебрежение коренными интересами трудящихся: рабочих и крестьян. Со всей очевидностью это обнаруживается в циничных словах Муссолини: «К счастью итальянский народ еще не привык есть несколько раз в день. Его уровень жизни настолько низок, что он меньше ощущает нужду и лишения»31.

Демагогическими обещаниями социальных благ были наполнены программы и других фашистских стран и организаций. Так, гитлеровский «вассал» Антонеску в целях обмана и успокоения народных масс демагогически заявлял, что будут приняты меры по «подъему благосостояния крестьянства», осуществлены социальные реформы «в пользу рабочего класса», увеличена заработная плата служащим, развернута борьба за уменьшение детской смертности, повышена роль школы и церкви и т. д. Он обещал развернуть борьбу с коррупцией, создать комиссию по проверке собственности членов королевской камарильи, уменьшить расходы на содержание государственного аппарата и королевского двора, ликвидировать все, что вызывало недовольство и возмущение трудящихся. «Железногвардейские» главари уверяли, что ставят своей целью «возвысить румынский народ» и «устранить социальную несправедливость». Они демагогически твердили, что благодаря их усилиям «скоро придет время, когда каждый будет иметь свое место в жизни в соответствии с его верой и духовными запросами»32.

Фюрер британских фашистов Мосли в своей пропагандистской деятельности, в сущности, слепо копировал своих германских и итальянских «собратьев». Взяв себе за образец нацистского фюрера, Мосли издал весьма простую программу («Десять принципов фашизма»), в которой всем было обещано все. Рабочим он обещал работу, мелким предпринимателям — защиту от рабочих-большевиков, капиталистам — более высокие и более устойчивые прибыли, профсоюзам — свободу от эксплуатации их капиталистами, помещикам — экономическую безопасность, мелким фермерам — увеличение земельных наделов и гарантированные цены; аристократическим семействам (многие из которых были тесно связаны с БСФ) он обещал гарантировать уважение к их традиционным привилегиям; стране в целом, он обещал избавление от гнилого либерализма. Помимо всего этого он всем без исключения обещал действие. Был выброшен также лозунг «Англия превыше всего!».

Самой важной составной частью фашистской идеологии, фашистской пропаганды была борьба с учением научного коммунизма. Несмотря на все специфические различия фашизма в разных странах, воинствующий, фанатичный антикоммунизм был характерен для всех разновидностей фашизма. Антикоммунизм, антимарксизм были той точкой соприкосновения, где безоговорочно сходились все разновидности фашизма. Главное, против чего боролись фашисты в марксизме, — это теория классовой борьбы и пролетарский интернационализм, поскольку они приводят индивида к отказу от своей исконной привязанности к своей земле, крови, расе, разрушают чувства принадлежности к народному сообществу, подрывают основы национальной жизни и т. д. и т. п. Фашистские лидеры понимали, что для борьбы с «мировой теорией» марксизма недостаточно одного насилия и террора, необходима еще и «теория», «Всякая попытка бороться с мировой теорией с помощью силы оканчивается неудачей, поскольку борьба не принимает формы агрессии за новую интеллектуальную концепцию, — писал Гитлер в «Майн Кампф». — Только когда две мировые теории сталкиваются друг с другом на равных условиях, грубая, упорная и беспощадная сила способна решить дело оружием в пользу той стороны, которую она поддерживает. Именно с этой стороны борьба с марксизмом терпела до сих пор неудачу. Именно по этой причине законодательство Бисмарка против социалистов вопреки всему провалилось, и так оно и должно было быть. Ему не хватало новой мировой теории, на основе которой можно было вести борьбу»33.

Краеугольным камнем, ядром «теории» фашизма, фашистской пропаганды был тезис о «несовместимости» подлинного социализма с марксизмом. Как утверждали фашистские «теоретики», социализм имеет национальный и надклассовый характер, в то время как марксизм — учение интернациональное, якобы не только игнорирующее интересы своей нации, но и подчиняющее их международным «плутократическим», «еврейским» силам. Исходя из разделения общества на антагонистические классы, марксизм будто бы подрывает «национальное единство». Именно поэтому, подчеркивал Гитлер, немецкий социализм отказывается от интернационализма. «С какой стати, — говорил он, — немецкий рабочий должен быть «братом» китайского кули, малайского пароходного кочегара, неграмотного русского сплавщика леса? Разве эти люди ближе ему, чем его немецкий работодатель?»34

Немецким рабочим нацисты прививали национализм, твердили, что знаменитые качества немецких рабочих, такие, как дисциплина, профессионализм, аккуратность и т. п., свойственны исключительно немцам. «Немецкий рабочий сегодня счастлив, он свободный человек в свободной стране. Он — первый рабочий мира»35, — лицемерно твердил лидер фашистских профсоюзов Роберт Лей.

Национал-социализм характеризовался фашистами как подлинно «социалистический» путь, противостоящий как «плутократии» Запада, так и «азиатскому» коммунизму СССР, обычно изображавшемуся ими как «казарменный», «уравнительный», «нищий» и т. п. социализм. Нет, наш социализм иной, вещал Геббельс в брошюре «Пруссия вновь должна стать прусской». Спекулируя на националистических настроениях немцев, он твердил, что социализм — это то, что воодушевляло королей Пруссии и что выражалось в поступи прусских гренадерских полков, это социализм долга. Социализм, подчеркивал. Геббельс, — это пруссачество. Понятие пруссачества совпадает с тем, что мы понимаем под словом «социализм».

Подобные «откровения» (которые, конечно, оказывали воздействие на умы и сердца зараженной националистическим угаром мелкобуржуазной массы) в конечном счете разоблачали псевдосоциалистический характер демагогии фашистов.

К. Маркс и Ф. Энгельс в свое время очень точно охарактеризовали, что такое «немецкий» или «истинный социализм». Этот социализм, писали они, «провозгласил немецкую нацию образцовой нацией, а немецкого мещанина — образцом человека. Каждой его низости он придавал сокровенный, возвышенный социалистический смысл, превращавший ее в нечто ей совершенно противоположное. Последовательный до конца, он открыто выступал против «грубо-разрушительного» направления коммунизма и возвестил, что сам он в своем величественном беспристрастии стоит выше всякой классовой борьбы»36.

Этот так называемый истинный социализм предавал традиционной анафеме либерализм, представительное государство, буржуазную конкуренцию, буржуазную свободу печати, буржуазное право, буржуазную свободу и равенство и проповедовал народной массе, что в этом буржуазном движении она не может ничего выиграть, напротив, она рискует все потерять. Называя себя не иначе как немецкой наукой социализма, «истинный социализм», разумеется, не содержал в себе и атома социализма; на самом деле он был для абсолютистских немецких правительств только «подслащенным дополнением к горечи плетей и ружейных пуль, которыми эти правительства усмиряли восстания немецких рабочих»37.

Фашизм воскресил основную линию отживших реакционных концепций мнимого социализма, чтобы под прикрытием демагогических лозунгов о немецком «социализме», об «уничтожении классов» и т. п. укрепить строй эксплуатации, не допустить подлинно социалистических социальных преобразований.

И разумеется, всю фашистскую пропаганду пропитывало неумеренное прославление личности фюрера. Фюрер был нужен империалистическим кругам как некий идол, кумир, который сплачивал бы вокруг себя и подчинял бы себе широкие массы одураченных и одурманенных обывателей. Навязывание массам фанатичного преклонения перед Гитлером помогало германскому империализму утвердить свое господство над немецким народом, мобилизовать его для осуществления агрессивных, захватнических войн.

Фашистская пропаганда внушала обывателям: Гитлер сделал невозможное возможным. Он научил немцев чувствовать себя немцами. Он сделал это на благо Германии и всей европейской цивилизации. Если Европа не стала сегодня рабыней большевизма, нужно благодарить двух людей: Бенито Муссолини и Адольфа Гитлера. Фашистская пропаганда использовала даже такой факт, что Гитлер когда-то пытался стать художником; она систематически создавала образ Гитлера как чрезвычайно художественной личности. При этом подчеркивались три основные идеи: 1) Гитлер — художник, он — архитектор национал-социалистического государства; 2) это государство нужно рассматривать как произведение искусства; оно имеет структуру, организацию, гармонию и единство художественного произведения; 3) Гитлер любит искусство, и он первый среди тех, кто создает искусство.

Фашистская пропаганда назойливо изображала Гитлера как человека огромной культуры, обладающего мощной творческой волей. Поэтому-де эра Гитлера обеспечивает Германии не только физическую мощь, но и ее духовную власть. Фашистская газета «Фолькише Беобахтер» ставила Гитлера рядом с Бахом и Бетховеном, твердила, что Гитлер вновь обратил немцев к подлинному искусству, что фюрер и культурное творчество всегда вместе, в настоящем и в будущем, что нет в рейхе ни одного художника, который не сделал бы своим внутренним убеждением волю и дух фюрера в политике и культуре, что немецкий художник благодарен своему фюреру за его сердечное участие и т. д. и т. п.

Безмерное «очаровывание» немцев личностью Гитлера осуществлялось фашистской пропагандой с целью добиться безусловного, слепого, основанного на фанатичной вере послушания и повиновения фюреру, олицетворявшему режим. Фашистская пропаганда наделяла Гитлера сверхъестественной способностью совершить чудо, постоянно внушала немцам, что он «отмечен» печатью судьбы, рока, провидения и т. п. Даже накануне 1945 г., когда фашистская Германия стояла уже на пороге своего сокрушительного разгрома, ее пропаганда продолжала твердить эти безумные идеи. Например, журнал «Райх» от 31 декабря 1944 г. писал: «Фюрер — тот утес, о который разбиваются штормовые волны целого океана ярости, которую они (враги) разожгли... За ним как стена стоит его народ.

Народ взирает на фюрера глазами, полными веры, даже тогда, когда не видит его. Он доверяет фюреру так, как только вообще можно доверять человеку. Он — немецкое чудо. Все остальное, что у нас есть, вполне объяснимо, оно имеет свои основания и причины; и только он один — нечто необъяснимое, тайна и миф нашего народа. Он — в каждом из нас.

Нация ощущает его как свою добрую совесть... Здесь действует высшее провидение. Он совершенно лишен всяких претензий... но никакая сила на земле не может помешать ему выполнить свою миссию. Настанет день и великое страдание, которое сегодня легко тяжелым бременем на весь мир, найдет свое внезапное разрешение в том порыве, который он вдохнет в человечество. Он — преобразователь человечества»38.

Конечно, это был безумный бред фашистов. Но этот бред был «точно рассчитан». Палм Датт в своей книге «Фашизм и социалистическая революция» совершенно справедливо писал: «...когда слышишь особенно дикие разглагольствования какого-нибудь Гитлера или Геббельса о крови, радости кинжала, германском человеке и девственном лесе, то вся эта бессмыслица может трезвому человеку показаться лишенной всякой логики или просто безумной. Но в действительности все это так же рационально и рассчитано с точки зрения нынешних интересов капитализма... В этом безумии есть свой метод, ибо капитализм уже не может рассчитывать на какую-либо разумную защиту... на какой бы то ни было идеал, чтобы Привлечь массы. Поэтому он может пытаться спастись только на волне обскурантизма, выставляя в качестве идеалов фантастические символы и размалеванные суррогаты, чтобы прикрыть реальность ненавистного всем денежного мешка. Фашизм представляет собой этот процесс, доведенный до высшей степени технического совершенства»39.

Фашисты знали, что делали. Они угадали смутные порывы и безотчетные чаяния мелкобуржуазных масс. Взамен всех прежних дискредитированных и обесцененных политических идей они дали этим массам идола, который знал, что делать, в которого нужно было только верить. Этого было достаточно, чтобы пришло «спасение».

Конечно же, абсолютно несостоятельны попытки буржуазных идеологов, буржуазных пропагандистов обнаружить в фашистских главарях некие демонические, трансцендентные силы, которые якобы и объясняют их власть над людьми, над народом. Бесспорно, фашизм нашел в Гитлере и Муссолини персональное выражение. Оба, будучи выходцами из мелкобуржуазной среды, обладали чутьем масс, политической интуицией, огромным личным честолюбием, организаторскими способностями; оба были беззастенчивыми демагогами, «артистами действия», умевшими возбуждать и себя, и толпу. Но главное — это поддержка крупного капитала. Именно империалистические круги привели к власти этих и других авантюристов, создали вокруг них миф «демонических личностей», способных-де «спасти» «нацию».

В.И. Ленин отмечал, что буржуазия, стремясь сохранить свое господство, пойдет на все, она даже будет «брататься с подонками общества, с прямыми ворами и жуликами...»40. В полной мере эта оценка относится и к фашистскому режиму: империалистические круги передали власть в руки кучки авантюристов, представлявших, как правило, отбросы буржуазного общества.

Как отмечает П.Ю. Рахшмир, наличие предпосылок фашизма неотделимо от предпосылок появления соответствующего типа лидера41. Случайно ли, что вожаками фашизма как на подбор оказались — и оказываются — типы феноменальных подонков: люди без следа совести и морали, хотя бы буржуазной, полуманьяки, полуобразованные (хотя отнюдь не тупые), с садистским уклоном, нередко с уголовным прошлым? — ставит вопрос видный советский публицист, исследователь фашизма и неофашизма Э. Генри. И дает четкий ответ: «Нельзя переходить к фашистской или военно-авторитарной диктатуре не создавая новый тип государственного деятеля: тип политика-преступника. Фашиствующей буржуазии... нужны политики... с легкостью, без колебаний, даже с каким-то сладострастием идущие на геноцид — уничтожение целых народов. Политики, для которых руководство государством неотделимо от непрерывного массового террора, от небывалой системы Варфоломеевских ночей, провокаций и фальсификаций, от криминализации всего административного аппарата. Политики, убивающие культуру, исступленно, с пеной у рта ненавидящие интеллигенцию, стремящиеся превратить мыслителей в роботов...»42.

К. Бахман в своей книге также подчеркивает преступный характер личности фашистских вожаков. В частности, он пишет: «Гитлер был несомненно крупным политическим преступником. Но он трудился не за свой страх и риск, а на благо немецкого империализма. Буржуазия выдвинула немного гениальных умов с тех пор, как находится в исторически уходящей фазе своего развития. К первым Гитлер не имеет никакого отношения. Но он и не дурак. Дурак во главе германского фашизма вряд ли был в состоянии вынудить мир предпринять такие усилия, которые потребовались для разгрома фашистского режима с 1941 и до 1945 г.». И далее К. Бахман раскрывает те черты, те свойства личности Гитлера, которые сделали его «наиболее пригодным», чтобы встать во главе германского империализма, стремящегося к мировому господству. Гитлер, «глубочайшим образом враждебный людям, лишенный какого бы то ни было гуманизма... был готов на любое политическое преступление таких масштабов, каких до тех пор не знала история». Эти свойства, совершенно обоснованно констатирует К. Бахман, «отражали безграничное моральное разложение класса, которому он служил, — немецкой монополистической буржуазии»43.

Примечательны также наблюдения американского посла в Германии в 30-е годы У. Додда, который писал в своем дневнике, что фашистские главари — это невежественные и тупые фанатики, преступники без чести и совести, готовые прибегнуть к самым бесчеловечным методам, и т. д. и т. п.44.

Итак, уроки истории учат, что фашистам удалось одурманить широкие массы народа своей человеконенавистнической идеологией, причем, в сущности, еще даже до того, как они расправились с рабочим движением путем жестокого, кровавого террора. Почему это произошло? Как удалось фашистам внедрить свои бредовые идеи в сознание масс? Причин этого, конечно, было немало. И одна из них — недооценка антифашистскими силами необходимости целеустремленной идеологической борьбы с фашизмом».

В своем докладе на VII конгрессе Коминтерна Г. Димитров специально говорил по этому поводу: «Одна из наиболее слабых сторон антифашистской борьбы наших партий заключается в том, что они недостаточно и несвоевременно реагируют на демагогию фашизма и продолжают до сих пор пренебрежительно относиться к вопросам борьбы с фашистской идеологией. Многие товарищи: не верили, что столь реакционная разновидность буржуазной идеологии, как идеология фашизма, доходящая в своей нелепости зачастую до сумасбродства, вообще способна завоевать массовое влияние. Это была большая ошибка. Далеко зашедшее гниение капитализма проникает до самой сердцевины его идеологии и культуры, а отчаянное положение широких народных масс делает известные слои их восприимчивыми к заражению идеологическими отбросами этого гниения»45.

Заражению «идеологическими отбросами» капитализма способствовали, во-первых, определенные объективные факторы: связь всякой буржуазной идеологии, в том числе и фашистской с многовековыми предрассудками — националистическими, частнособственническими и другими, которые веками культивировались эксплуататорскими классами; во-вторых, то обстоятельство, что фашисты установили тоталитарный режим, ликвидировали все демократические институты, запретили деятельность всех партий, кроме собственной. Армия, полиция, профсоюзы, молодежные и спортивные организации, наука, литература и искусство — все было поставлено под их полный и безраздельный контроль. Фашисты создали мощные государственные органы идеологической обработки масс, министерство пропаганды (которым в Германии руководил Геббельс), соответствующие отделы в министерстве иностранных дел и в вооруженных силах. Фашисты повсюду и всегда в целях завоевания масс спекулировали их антикапиталистическими настроениями, порожденными кризисом капитализма, который вызвал небывалое обнищание и разорение широких мелкобуржуазных слоев.

Фашисты весьма искусно воздействовали на чувства, эмоции, психологию обнищавших и отчаявшихся масс мелкой буржуазии. Если, например, коммунисты на собраниях рабочих, ремесленников или мелких сельских хозяев всегда открыто и откровенно говорили, что социальной справедливости при капитализме им не добиться, что коммунисты не могут обещать сиюминутного результата на пути ее достижения, что у трудящихся есть лишь один путь добиться социальной справедливости — разрушить капиталистический общественный строй — и т. д. и т. п., то фашисты говорили «просто» и «ясно»: если Гитлер завтра придет к власти, то послезавтра все будет по-иному, все будет хорошо, все будет в порядке. В первом случае надо было думать и принять нелегкое решение бороться и нести жертвы в этой борьбе, во-втором надо было просто поверить.

Благоприятные условия для подобной демагогии создавало и то обстоятельство, что гитлеровцы пришли к власти в такое время, когда мировой экономический кризис, начавшийся в 1929 г., уже шел к концу. Как справедливо подчеркивает историк из ГДР Курт Госсвайлер, это обстоятельство было для фашизма исключительно важным, так как «преодоление кризиса он смог отнести на свой счет. К тому же вследствие подготовки Германии к войне через несколько лет массовая безработица уступила место нехватке рабочей силы. Тот факт, что спустя три года примерно 6 млн. безработных снова получили работу, имел большое значение для изменения настроения масс в пользу фашизма»46.

Конечно, ликвидация безработицы за счет раздувания военного производства, за счет подготовки к войне — это роковой путь, который привел немецкий народ к национальной катастрофе. Тем не менее в 30-е годы многие этого не понимали. И потому ликвидация безработицы стала рекламным боевиком, при помощи которого нацистам удалось ввести в заблуждение и некоторую часть рабочих. Ибо «не всякому молодому немецкому рабочему легко было понять, какая связь существует между гитлеровским методом 1933 года обеспечения работой и возникновением войны в 1939 году»47, — отмечал В. Ульбрихт. Теперь, после 1945 г., немецкий народ, конечно же, хорошо видит результаты гитлеровского «обеспечения» работой. «Вместо 6 млн. безработных более 6 млн. убитых»48, — писал В. Ульбрихт.

Не понимали, куда ведет фашизм страну, и многие итальянцы. После падения фашистской диктатуры Муссолини правительство маршала Бадольо спустя несколько дней после своего прихода к власти опубликовало цифры, рисующие экономическое и финансовое положение итальянского государства. Эти цифры дают картину банкротства, не имеющего прецедента в истории современных государств. Внутренний государственный долг достиг 460 млрд. лир. Сюда надо добавить находящиеся в обращении бумажные деньги в сумме до 100 млрд. и полное исчезновение государственного золотого запаса. Сюда надо еще добавить несколько миллиардов лир государственных обязательств, погашение которых отсрочено и разделено на 30 лет. Все это дает фактическую цифру в 1000 млрд., и это в стране, общенациональный доход которой едва превышает 100 млрд. лир. в год! Фашизм в буквальном смысле слова сожрал богатства страны49.

Но все это было потом. А пока фашистам за счет государственного регулирования, за счет военных заказов удавалось обозначать видимость конъюнктуры, видимость экономического подъема.

Все это создавало благоприятную обстановку для фашистской демагогии, для разжигания инстинктов мелкого собственника, для «антикапиталистической» фразеологии фашистов, для обмана масс лживыми «теориями» специфического «национального социализма» и т. д.

Вполне понятно, что фашизм держался не одной только социальной демагогией и мифотворчеством. Никакая фашистская демагогия, никакой обман не смогли бы оказать длительное воздействие на людей, подчинить их себе, если бы фашизм не сумел дать определенных материальных выгод довольно широким прослойкам немецкого общества, если бы он, по выражению В. Хайзе, философа из ГДР, «к святости имени гражданина не прибавлял гешефт буржуа». Об этом же писал Иоганнес Бехер, вынося приговор гитлеровско-фашистской идеологии: «Специфическая действенность была достигнута нацистской идеологией благодаря тому, что она сулила материальные преимущества и временами действительно предоставляла их для широких слоев... Наживались сотни тысяч маленьких людей, участвовавших в бизнесе вооружения, в строительстве казарм, в поставке оружия и обмундирования. Сотни тысяч людей получали прибыли, участвуя в уничтожении свободных народов. Нацистская идеология имела особый успех в той своей части, где она была идеологическим оправданием коррупции, корыстолюбия, безудержного делячества, где именем нации она идеологически освящала эгоистические инстинкты наживы и ограбления»50.

Ценой эксплуатации и грабежа оккупированных территорий фашисты получали возможность подкармливать обывателей, заражая одновременно их головы шовинистическим угаром, жаждой новой наживы и грабежа51. Г. Бёлль в своем романе «Бильярд в половине десятого» рассказывает, как в одной из местных германских газет времен второй мировой войны рисовалось «недалекое будущее немцев»: «...1958 год, двадцатилетний унтер-офицер Моргнер стал тридцатипятилетним крестьянином Моргнером, он поселился на берегу Волги; его рабочий день кончился, Моргнер наслаждается заслуженным отдыхом, покуривая свою трубочку, на руках у него один из его белокурых малышей; Моргнер задумчиво смотрит на свою жену, которая как раз в этот момент доит последнюю корову. Немецкое молоко на берегу Волги...»52.

Подобная «перспектива» также служила морально-психологической подготовке обывателя к грабительской войне. Фашистскую солдатню гнала вперед и фанатичная вера в удачу, которая укреплялась легкими победами фашистского вермахта в первые годы развязанной фашизмом второй мировой войны.

В условиях жестоких репрессий, тотального запугивания и подавления большая часть трудящихся также была духовно подавлена и, как писал В. Ульбрихт, потеряла правильную классовую ориентировку. Многие из рабочих разучились понимать взаимосвязь политических явлений. «Дух милитаризма и расизма глубоко проник также и в ряды рабочего класса»53.

Настроения, утвердившиеся в тот период в Германии, достаточно выразительно отражены в воспоминаниях бывшего офицера вермахта, а затем известного деятеля немецкого антифашистского движения Отто Рюле. «Для нас, немцев, — пишет он в своих мемуарах, — тогда все шло неожиданно хорошо. После торжественной музыки Листа по радио передавали официальные сообщения о взятии Кракова, Сандомира, Перемышля, Белостока. Сотни тысяч польских военнопленных, сотни захваченных или уничтоженных пушек, танков, самолетов, капитуляция гарнизона Вестерплатте в Данциге, захват порта Гдыня и, наконец, крепости Мозлин и Варшавы. За какие-нибудь три недели поход на Польшу победоносно завершился. Сердца многих немцев забились чаще. И все это при нескольких тысяч погибших с нашей стороны! В октябре в армии снова разрешили танцевальные вечера. Жизнь почти вошла в нормальное русло. С теми пайками можно было жить»54.

8 августа 1941 г. в одном из лагерей для немецких военнопленных побывала комиссия Коминтерна. 90% пленных, полностью оставаясь в плену фашистской пропаганды, утверждали, что в «третьем рейхе» осуществлен немецкий социализм, что предприниматели не обладают больше правом все решать самостоятельно и что на заводах и фабриках наведен «порядок». Большинство пленных категорически заявляли, что Германия нуждается в «жизненном пространстве» и что Европе поэтому нужен «новый порядок». Этим они обосновывали разбойничьи походы против других народов. «Потрясающим было то, — отмечал В. Ульбрихт, — что среди солдат находились молодые металлисты из семей социал-демократов. Однако отцы этих солдат ничего не предприняли, чтобы дать понять сыновьям, что несет с собой господство агрессивных сил германского монополистического капитала и ложь о «немецком социализме»55.

В 1942 г. В. Пик посетил лагерь военнопленных под Москвой. И здесь многие из тех, с кем он говорил, продолжали повторять нацистские бредни о «спасении Германии от большевизма», «германской расе господ» и о «жизненном пространстве». В. Пик писал: «Разумеется, посещение это представляло для меня очень большой интерес. Вот каков теперь внутренний мир наших соотечественников! Становится жутко! Нам придется еще немало поработать, чтобы снова сделать их разумно мыслящими людьми»56.

Да, фашистам удалось одурманить, ослепить ядом национализма, ядом шовинизма и расизма, ненавистью к другим народам, широкие народные массы своих стран. Но они отнюдь не смогли воспитать ни патриотов, ни героев. Они твердили своим солдатам, что они, люди «крепкого кулака», дают подлинное «звучание немецкой истории», что их души сделаны «из того же теста», что и «великие души вечной немецкой национальности», они героизировали их смерть, внушали гибнущим за неправое дело людям, что они сражаются и умирают за «Великую Германию», за ее расу, дух, культуру.

Все это было ложью57. У фашистов «не было и не могло быть ни героев, ни подвигов, ни славы», ибо война, которую они вели, «была грязной войной, бесчестьем для немецкого народа. Гитлеровская агрессия порождала убийц по долгу службы, палачей по воспитанию и призванию. А у палачей и убийц нет дружбы и товарищества, их отношения друг к другу напоминали повадки хищных зверей. И сама их смерть была подобна смерти затравленного хищника»58.

И. Видер в книге «Катастрофа на Волге» пишет, что утверждения о «героизме» и «преданности» немецких солдат фатерланду —«дешевка». «Если уж говорить о беспримерном героизме и верности долгу, те имеющих себе равных» в истории, то можно назвать ту доблестную советскую 62-ю армию, которая осенью 1942 г. в огненном аду Сталинграда долгие месяцы упорно обороняла два небольших плацдарма на волжском берегу; храбро сражаясь и выстояв под яростным напором превосходящих немецких сил, она создала предпосылки для победоносного завершения этой военной борьбы»59, — писал И. Видер.

Фашисты не оставили после себя ни героев, ни мучеников. В Германии после военного разгрома фашизма, в сущности, не было никакого массового сопротивления, никто не ушел в подполье, чтобы сражаться с оккупационными войсками. Как пишет Кароль Малцужинский в книге «Преступники не хотят признать своей вины», «весь гитлеровский фанатизм испарился за одну ночь, белой дубинки военного полицейского с лихвой хватило для поддержания порядка. Они были фанатиками, когда были сильны. Смелы, когда побеждали. Беспощадны и жестоки по отношению к побежденным и завоеванным. По отношению к победителям они стали вежливы, порой даже услужливы. Самые крупные диверсионные акции.., сводились к выведению на стенах цифры «88» — две восьмерки должны были означать восьмую по порядку букву немецкого алфавита, «H. H.» или «Heil Hitler!»60.

То же самое было в Италии. До 25 июля 1943 г. (до дня отстранения Муссолини от власти) в фашистской партии насчитывалось около 5 млн. человек. Тем не менее не нашлось ни одного фашиста, который бы выступил в защиту режима, когда страна узнала о государственном перевороте, о свержении Муссолини.

Пример омерзительной трусости, ренегатства, двоедушия и подлости показали сами главари фашистского режима, когда они оказались на скамье подсудимых. Никто из них не сохранил верности идеологии, которой так фанатично поклонялся прежде. «Ни один из них, даже Геринг, не пытался со скамьи подсудимых в полной мере оправдать и защитить систему, которую представлял, государство, в управлении которым принимал участие, идею, во имя которой человечество втянули во вторую мировую войну. Ни один из них... не постарался защитить расистские принципы и теории о расе господ, которые были священным догматом в «третьем рейхе». Ни один из них не отстаивал и не развивал тезис о том, что единственное благо — это благо германского народа, а все остальное должно быть подчинено ему, что единственный закон — закон, установленный фюрером, только он один обязателен для его подданных. А ведь это были лозунги и принципы не тайной шайки заговорщиков; они открыто и публично в течение многих лет провозглашались, лежали в основе «нацистского воспитания» в гитлеровском государстве. Но только до тех пор, пока за ними были сила и победы»61.

Все это говорит не только о ничтожестве самих этих людей, но прежде всего о ничтожестве, бесчеловечности и преступности их идеологии и политики. Фашисты несли людям разрушение, жестокость, духовное опустошение. Они добивались превращения своего и других народов в игрушку в руках империалистических сил. Вся их идеология, вся их пропаганда, вся их демагогия играли подрывную роль, были направлены на то, чтобы отучить народные массы от «привычки думать», анализировать, понимать то, что происходит в действительности. Все их разглагольствования служили тому, чтобы расшатать в умах людей понятия добра и зла, морали и аморальности и превратить немца, итальянца и т. д. в безжалостного завоевателя, в простой винтик бездушной машины, порабощающей и уничтожающей людей.

Такая идеология не могла не погибнуть.

Примечания

1. Цит. по: Hindels I. Hitler war kein Zufall. Wien — Zürich, 1962, S. 97.

2. Kriech E. Nationalpolitische Erziehung. Leipzig, 1933, S. 38.

3. Цит. по: Лопухов Б.Р. История фашистского режима в Италии, с. 207.

4. Бурдерон Р. Фашизм: идеология и практика. М., 1983, с. 127.

5. См.: Бланк А.С. Старый и новый фашизм, с. 79.

6. Rauschning G. Gespräche mit Hitler. Zürich, 1940, S. 76.

7. Цит. по: Полторак А.Я. От Мюнхена до Нюрнберга. М., 1961, с. 22.

8. См., напр.: Zetkin C. Ausgewählte Reden und Schriften. В., 1957, Bd. 1.

9. См.: Бурдерон Р. Фашизм: идеология и практика, с. 130.

10. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 108.

11. Haag F. Faschismus und Ideologie. Köln, 1977, S. 155.

12. См.: Вольф Ф. Искусство — оружие. М., 1967.

13. Banse Е. Geographie und Wehrwille. Breslau, 1934, S. 250, 286.

14. Манн Г. Соч. В 8-ми т. М., 1958, т. 8, с. 666.

15. См.: Мэллали Ф. Фашизм в Англии, с. 49.

16. См. там же, с. 46.

17. Алатри П. Происхождение фашизма, с. 29.

18. См. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 5, с. 74.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 30, с. 176.

20. Strasser О. Hitler and I. Boston, 1940, p. 65.

21. Ebenda, p. 66.

22. Hofer W. Die Diktatur Hitlers bis zum Beginn des Zweiten Weltkrieges. Konstanz, o. J., S. 14.

23. Rauschning H. Die Revolution der Nihilismus, S. 78.

24. См.: Petzold J. Die Demagogie des Hitlerfaschismus. Berlin, 1982.

25. Тельман Э. Избранные статьи и речи. М., 1958, т. II, с. 371.

26. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 11, с. 118.

27. Димитров Г. Избранные произведения, т. 2, с. 67, 68.

28. См.: Кучинский Ю. Очерки истории германского империализма.

29. Цит. по: Mowrer А. Е. Germany puts the Glock back. L., 1933, p. 150.

30. Тольятти П Лекции о фашизме, с. 133.

31. Цит. по: Датт П. Фашизм и социалистическая революция, с. 179.

32. Лебедев Н.И. Крах фашизма в Румынии. М., 1983, с. 27.

33. Цит. по: Haug F. Faschismus und Ideologie, S. 78.

34. Ebenda, S. 79.

35. Ebenda, S. 107.

36. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 4, с. 453.

37. Там же, с. 452.

38. Цит. по: Хайзе В. В плену иллюзий. Критика буржуазной философии в Германии М., 1968, с. 357.

39. Датт П. Фашизм и социалистическая революция, с. 49.

40. Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 17, с. 274.

41. См.: Рахшмир Я.Ю. Происхождение фашизма. М., 1981, с. 97.

42. Генри Э. Заметки по истории современности. М., 1970, с. 150.

43. Бахман К. Кем был Гитлер в действительности? с. 179, 182—183.

44. См.: Дневник посла Додда 1933—1938. М., 1961.

45. Димитров Г. Избранные произведения, т. 2, с 122.

46. См.: Faschismus. Entstehung und Verniederung. Fr. am M., 1978, S. 36.

47. Ulbricht W. Der faschistische deutsche Imperialismus. 1933—1945. В., 1957, S. 37.

48. Ebenda.

49. См.: Эрколи М. Италия в войне против гитлеровской Германии. М., 1944, с. 5.

50. Цит. по: Хайзе В. В плену иллюзий, с. 417.

51. См.: Варга Е. Изменения в экономике капитализма в итоге второй мировой войны. М., 1946, с. 62, 82; см. также: История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941—1945 гг. М., 1963, т. 1, с. 371—373.

52. Бёлль Г. Бильярд в половине десятого. М., 1961, с. 153.

53. Ульбрихт В. К истории новейшего времени. М., 1957, с. 58.

54. Рюле О. Исцеление в Елабуге. Мемуары. М., 1969, с. 117.

55. Цит. по: Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung 1904—1945, S. 568.

56. Цит. по: Бродский Е.А. Славная страница пролетарского интернационализма, М., 1980, с. 89.

57. В 1943 г. Геббельс на совещании редакторов газет и радио цинично заявлял: «Наша пресса не может считаться с фактическим политическим и военным положением. Она должна считаться с образом мышления немецкого народа... По отношению к такому народу государственное руководство не может вести открытой политики. Кожа немецкого народа чрезвычайно тонка и чувствительна. Как только ее начинают раздражать, все раны открываются. Поэтому государственное руководство и руководство прессой о многом умалчивают и начинают обсуждать жгучие проблемы только тогда, когда их нельзя больше не обсуждать» (цит. по: Комков Г.Д. Идейно-политическая работа КПСС в 1941—1945 гг. М., 1965, с. 280).

58. Салов В.И. Современная западногерманская буржуазная историография. М., 1968, с. 36.

59. Видер И. Катастрофа на Волге. М., 1965, с. 216.

60. Малцужинский К. Преступники не хотят признать своей вины. М., 1979, с.

61. Малцужинский К. Преступники не хотят признать своей вины, с. 206, 207.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты