Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава 7. Старый спор славян

 

Преступление совершено определенно во время режима большевиков, оккупировавших Восточную Польшу 17 сентября 1939 г. и изгнанных оттуда благодаря немецкому наступлению во второй половине 1941 г.

Из немецкого «Официального материала»

Геббельс, как всегда, очарователен. Освободители, блин... Любопытно другое: сказочка о «большевистских зверствах», которыми назывались на самом деле абсолютно нормальные предвоенные действия советского правительства, перекочевала из материалов доктора Геббельса в современную «демократическую» пропаганду практически без изменения терминологии. Маленькому рейхсминистру и не снилось такое количество последователей, и где — в России!

Вот еще образец весьма знакомого слога:

«Гарантии Польше были для Англии только предлогом в развязывании Второй мировой войны. Но тем самым для Англии роль Польши была сыграна; Польшу принесли в жертву другим интересам, в первую очередь большевикам и уже в то время, когда Москва формально еще не вступила в войну с Германией (сама, сама вступила! — Авт.). Так с самого начала Англия старалась превратить в пустяк и прикрыть большевистские зверства в оккупированных в 1939 г. западных районах по соседству с Советским Союзом. Уже в 1940 г. британское правительство считало несвоевременной англо-французско-польскую декларацию о зверствах большевиков в Восточной Польше».

Знакомо? Забавно, что Геббельс между делом заталкивает в тень судьбу остальной страны. Куда делась «Западная Польша», из немецкого материала понять невозможно. Мелькнул, правда, между строк легкий укор погибшим: мол, не следовало оставаться на большевистской территории, надо было вернуться в генерал-губернаторство, и тогда... Что будет тогда — не уточнялось.

И кто-то еще говорит о «мужском германском характере»? Так, как Геббельс, искренне и страстно, на голубейшем глазу, врет только один представитель рода человеческого — баба-алкоголичка. Но... «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда» — тезис об «оккупации польской территории» пережевывается до сих пор. В надежде, что читатель не заинтересуется — а что ж это за «Восточная Польша» такая?

Копье Ватикана

 

Приходило добро с кулаками, вышибало четыре ребра. Ковыляю, подпершись клюками, в те края, где поменьше добра.

Евгений Лукин

 

Колония — это зависимая территория, находящаяся под властью иностранного государства (метрополии), без самостоятельной политической и экономической власти, управляемая на основе особого режима. Колониальный режим не предоставляет права граждан населению контролируемой территории, сравнимые с правами граждан метрополии. При этом граждане метрополии пользуются в колониальных территориях большей властью и привилегиями, по сравнению с коренным населением.

Википедия

...Если не залезать во времена совсем уже отдаленные и не разбираться в сложных различиях (или отсутствии оных) русских, литовских и польских племен, то история эта началась в XIV веке. К тому времени на интересующей нас части Восточной Европы существовали и вели между собой бесконечные разборки за территории, а внутри себя столь же бесконечные разборки за власть, три государства — Польское королевство, Великое княжество Московское и Великое княжество Литовское, Русское, Жемойтское и иных (сокращенно — великое княжество Литовское). Последнее включало в себя территорию современных Белоруссии, Литвы, часть Украины, Смоленской, Курской и Белгородской областей.

Этнический состав княжества, как видно уже из названия, был разнообразный. «Литовцы», или, точнее, «литвины» — это примерно нынешние белорусы и смоляне, «русские» — население современной Украины, а нынешние литовцы — потомки жмудских племен, живших на окраине великого княжества, тех самых, о которых еще в XIX веке граф Шемет сказал: «Среди людей, говорящих только по жмудски, вы не найдете ни одного грамотного»1.

Впрочем, кровь на общенациональном уровне в те времена значила мало: важен был род, но не народ. Государства являлись понятиями условными: если князь переметывался к другому сюзерену, вслед за ним переходило и княжество — туда, обратно, и снова туда, и опять обратно. Во времена русской смуты XVII века таких вот, по много раз переходивших из лагеря в лагерь, называли перелетами. В Смутное время их принимали и даже жалованье авансом выплачивали, после чего перелет летел в другой лагерь за новым авансом. А вот Иоанн Грозный, например, обходился без тонкой дипломатии — за шашни с Литвой отправлял в застенок и на эшафот, за что и был потомками репрессированной знати ославлен как душегуб.

По-настоящему принадлежность людей к той или иной общности решали язык и вера (не зря даже народы на Руси назывались «языками»). Поляки говорили по-польски и исповедовали католичество. Княжество Литовское в основном изъяснялось на разных диалектах западнорусского наречия (впоследствии ставшего белорусским). Вероисповедание большей части населения — православное, лишь на северо-западе жили... нет, не католики, а язычники, предки нынешних литовцев.

Русские племена — то есть говорившие по-русски и исповедовавшие православие, занимали более трех четвертей территории Литовского княжества, а с присоединением в XIV веке земель Западной и Юго-Западной Руси русские стали составлять там около 90% населения. (В знаменитом Грюнвальдском сражении с Тевтонским орденом из 40 хоругвей (полков) литовской армии было 36 русских.) До того как в восточноевропейские международные отношения вмешалась Польша, ни жить внутри княжества, ни воевать с Московией это не мешало.

Несмотря на то, что литовские князья все время собачились с московскими за земли, к ним они стояли гораздо ближе, чем к полякам. Ибо язык и вера у них общие, а драки между князьями были в то время явлением постоянным, так сказать фоновым. Впрочем, как и заключение самых разнообразных союзов. Мелкие княжества все время к кому-то присоединялись и от кого-то отсоединялись, князья постоянно переметывались от одного сюзерена к другому, за что их попеременно то осыпали золотом, то рубили головы. Так, например, переход боярства на сторону Литвы был постоянной головной болью московских великих князей — впрочем, то же можно сказать и о литовских правителях.

Все это дела сугубо житейские, феодальные. Обстановочка в этой части Европы (впрочем, как и везде) была веселая — время такое. В остальной Европе дело обстояло не лучше.

Однако существовала на том поле и четвертая сила. В отличие от хаотических движений князей, она действовала чрезвычайно целенаправленно, продвигаясь с запада на восток. Территориально ее центр находился за сотни километров, но удаленность ему нисколько не мешала, ибо каждый солдат этой армии знал свой маневр и неукоснительно выполнял его. Эта сила — Ватикан. В отличие от православной церкви, которая даже в Византии, а тем более в Литве и Московии, не была самостоятельным игроком на политической арене, католическая играла сама, и еще как — веками папы и кардиналы вели спор с европейскими королями, кто из них главнее.

А ясно, что чем больше паствы, тем больше и золота, и силы, так что в ходу у католиков было миссионерство, причем чрезвычайно агрессивное. Перекрещивали интригами, обманом, государственным давлением, силой — как могли, так и перекрещивали, ничем не гнушаясь.

Граница между Западом и Востоком Европы пролегала не по языкам и не по рекам — она проходила между церковью и костелом. И по ходу укрепления могущества Ватикана взоры католических властителей все чаще обращались на восток, к землям, которые, с точки зрения католических миссионеров, были целиной, ждущей своего пахаря. Все попытки примирения церквей они видели только одним образом: как подчинение восточной Церкви Риму.

И Польша, лежащая на границе католического и православного миров, естественным образом оказалась наконечником копья в руке Ватикана. И не только оказалась, но и согласилась им быть — что тоже немаловажно.

Знаменитый русский публицист Иван Солоневич задает резонный вопрос: «Почему именно в Польше удержалось католичество, разгромленное и в северной Германии, и в Скандинавии и остановленное на пороге России?»2 Однако не только удержалось, но и соединилось неразрывно с польской шляхетской верхушкой в иррациональном, превыше всякой логики и здравого смысла, стремлении на восток.

На какие уловки шла католическая церковь, чтобы заполучить себе Московию, хорошо видно из истории Смутного времени. Лжедмитрий, например, купил помощь Ватикана обещанием после победы присоединить русскую церковь к римской — и получил все, что хотел (правда, впоследствии он благодетелей самым банальным образом кинул). На какие уловки шли поляки, видно из той же истории Смутного времени: был момент, когда польский королевич Владислав едва не стал московским царем, но все уперлось в вопрос вероисповедания. Русские требовали, чтобы королевич принял православие, поляки увертывались, как могли: мол, сперва коронация, потом крещение. Королевич верой не поступился, и русские стали насмерть: на примере Литвы они слишком хорошо знали, что бывает, когда в православной стране появляется монарх-католик. Собственно, с этого и началась растянувшаяся на четыре столетия гибель Литовского княжества.

...В 1385 году Польша и Литва вступили между собой в династический союз. Великий князь литовский Ягайло женился на наследнице польского престола Ядвиге и стал правителем обеих стран. Этот союз получил название Кревской унии. А поскольку политический союз в то время не значил ничего, то для закрепления унии Ягайло дал обязательство присоединить земли княжества к Польше и перейти в католичество вместе со своими братьями и всеми подданными. Католицизм был объявлен государственной религией Литвы — так князь расплатился за польскую корону.

Однако это обязательство натолкнулось на вполне предсказуемую преграду — нежелание подданных. Литва присоединялась к Польше о-очень долго, по пути теряя территории, и то, что от нее осталось, окончательно стало частью польского государства лишь в 1791 году, чтобы отойти к России уже в 1793-м. Что касается веры — то часть знати действительно ее сменила3, но большинство подданных переходить в католичество не захотели. Они слишком хорошо помнили упорное стремление завоевателей-католиков на восток, да и просто — с какой стати? И началась многовековая война польского центра с присоединенным православным населением.

Ягайло начал круто, сразу предоставив католикам огромные преимущества. Только они могли иметь гербы, заседать в сейме, занимать государственные должности. Казалось бы, и пусть себе — «блажен муж, иже не иде на совет нечестивых»... но на совет многим хотелось. Не все же сидеть филином в своем замке, надо и людей посмотреть, и себя показать.

20 февраля 1387 г. разгневанный непослушанием подданных король издает грамоту о привилегиях феодалам за переход в католическую веру. Там говорится: «Каждый рыцарь или боярин, принявший католическую веру, и его потомки, законные наследники, имеют и будут иметь полную и всякую возможность владеть, держать, пользоваться, продавать, отчуждать, отменять, давать, дарить, согласно своей доброй воле и желанию, замки, волости, деревни и дома и всё, чем владел бы по отцовскому наследству, как владеют, пользуются и употребляют на основании одинаковых прав нобили в других землях нашего королевства Польского, чтобы не было различия в правах, поскольку единство делает то, что они подданные одной короны... Всякий, кто, приняв католическую веру, позорно от нее отойдет или кто будет отказываться принимать ее, не должен пользоваться никакими указанными правами»4. И если, ознакомившись с этой грамотой, литовские православные не вспомнили известного текста: «...никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его...»5 и не утвердились в противостоянии еще больше — то авторам впору менять русские фамилии на марсианские. Запрещено было строить новые православные храмы, не разрешались браки между католиками и православными — в общем, полный апартеид...

Многие рыцари и бояре, однако, полагали, что если Ягайло приобрел жену и корону, то это его личный гешефт, и расплачиваться за приобретенное чужими крестами он не имеет права. И любой, кто знает характер восточных славян, легко догадается, что было потом. Трещина между церковью и костелом начала стремительно расширяться.

Попытка «нажать» на православных встретила такое сопротивление, что очень скоро польским королям пришлось снизить градус дискриминации, однако по-прежнему шляхетские привилегии и вольности могли получить только католики. Естественно, православным литовским магнатам не нравилось такое положение. А поскольку рядом лежало Московское княжество, то вопрос: «А нужен ли нам такой король?» для тех, кто, не будучи католиком, не имел права влиять на государственную политику, имел и другое решение. Начался переход пограничных земель под руку Москвы. Литовским князьям, чтобы не растерять подданных, поневоле пришлось прекратить преследование православных и дать им возможность свободно исповедовать свою веру. Пока Литва оставалась независимым государством, имевшим с Польшей лишь общего правителя, наступление католицизма было приостановлено. Однако конец литовской независимости маячил уже не за горами.

В середине XVI века в результате сложной интриги литовские князья один за другим начали склоняться к Польше. В 1569 году была заключена Люблинская уния, давшая начало Речи Посполитой (в переводе «общее дело»). Это государство — отнюдь не Польша, как почему-то думают многие наши граждане, а федерация — союз Польского королевства и Великого княжества Литовского, плюс Украина как автономная территория. В тексте унии нет даже упоминания о конфессиональных различиях народов, однако польский народ провозглашается главным, а подданные присягают «Короне Польской». Согласятся ли поляки признать «схизматиков» равными себе? Король, может статься, и согласился бы, если б мог решать единолично — но у Польши была еще такая беда, как сейм, которому иноверцы внутри себя были совершенно не нужны...

Трудно сказать, какие общие дела могли быть у польских и литовских князей, а вот раздоры начались сразу. Когда последних уговаривали на союз с Польшей, их соблазняли правами и привилегиями дворянства, которые в этом государстве действительно были исключительными. А вот после заключения Люблинской унии оказалось, что права-то существуют — но не для всех. Началась теперь уже открытая полонизация украинских и белорусских земель, и равными себе польская шляхта признавала только тех, кто поддерживал эту политику.

Уже к концу XVI века значительная часть литовских земель оказалась под властью крупных польских либо ополяченных магнатов, которые не церемонились и с вероисповеданием своих подданных. Окатоличенная местная знать не отставала от шляхетства метрополии, так что вскоре все паны-католики стали восприниматься не только как угнетатели, но и как чужаки, оккупанты. Трещина превратилась в пропасть.

Самые активные из русских бежали от панов. Им было куда идти — по протоптанной дорожке к казакам. С казаками у Польши сохранялись отношения сложные: польский король то принимал их к себе на службу, даруя жалованье и вольности (если вел войну), то притеснял (если войны не было). Соответственно вели себя и казаки (см. хотя бы «Тараса Бульбу»). В конце концов эта кадриль закончилась присоединением левобережной Украины к Московскому Царству.

Впрочем, оставшееся на месте население было настроено не лучше казаков. Особенно после того, как польские власти, обозленные неудачной попыткой захвата Московии в начале XVII века, всерьез занялись полонизацией зависимых территорий. В первую очередь начали, опять же, решать вопросы веры. Решали так, как привыкли — мечом и плетью.

Каждая победа поляков на пути к общему государству давала толчок новым преследованиям православия. Не стало исключением и такое крупное событие, как рождение Речи Посполитой. В новорожденном государстве духовенство двух конфессий было изначально поставлено в неравноправное положение. Так, например, католический священник приравнивался к шляхте, а православный относился к «тягловым людям». Власти, как центральные, так и местные, чинили постоянные препятствия и мелкие пакости в том, что касалось имущества. Магнаты-католики просто переводили подвластных им крестьян в латинскую веру. Результат? Результат предсказуем: всплеск антикатолических настроений. Пропасть все расширялась, и тогда Ватикан пошел, как ему показалось, на хорошую хитрость.

С момента разделения Церкви в XI веке не прекращались попытки объединить ее снова. В Риме видели это объединение одним образом — как подчинение греческой церкви папе, православным же такое единство было совершенно не нужно. А когда центр Православия переместился в Москву, для которой католик являлся еще и врагом-завоевателем, что куда хуже татарина (с пришельцами с запада боролись неизмеримо более ожесточенно, чем с восточными завоевателями), эти попытки отметались напрочь. Иерархов, которые подписывали соответствующие соглашения, карали как отступников.

Но если не удается объединить всю церковь, то почему бы не предпринять частную попытку где-нибудь на подконтрольной католическим королям территории? И вот, воспользовавшись очередными нестроениями в Киевской православной митрополии, иезуиты приступили к хорошо знакомому им делу тайных интриг. В результате в 1596 году была подписана так называемая Брестская уния, переподчинявшая православную церковь Украины и Белоруссии римскому папе. По условиям унии службы в храмах проводились по-прежнему на церковнославянском языке, за церковью сохранялись все ее имения, духовенство было полностью уравнено в правах с католическим, иерархи получили сенаторские звания. Церковную верхушку попросту купили, а народ... а что изменится для народа? Какие были службы, такие и останутся. Так думалось, да не так вышло...

Инициаторы унии, как официально говорилось, предприняли этот шаг «ради согласия в христианской Речи Посполитой». Верили ли они сами себе — вопрос, а больше им не верил никто. Следствием унии стал, как нетрудно догадаться любому, знакомому со славянским характером, церковный раскол. Чего, впрочем, и добивались католики, исходя из того соображения, что главное — оторвать как можно больше людей от православия, а там они уже никуда не денутся. Униатская церковь изначально рассматривалась ими как переходная ступень к католичеству, мостик, по которому потянутся те, кто не решается преодолеть пропасть одним прыжком.

В один и тот же день, 8 октября 1596 года, состоялись два церковных собора. Немногочисленный униатский, во главе с киевским митрополитом Рагозой, принял соборную грамоту о вступлении в союз с римской церковью, куда более многолюдный православный, по-прежнему подчинявшийся Константинопольскому патриарху, низложил Рагозу и поддержавших унию епископов. Церковный раскол стал фактом.

И тут в борьбу вступил польский король. Если бы он действовал поумнее, то униатская авантюра, может статься, и достигла бы какой-то цели. Но... он, как и Гитлер, решил воздействовать на русский народ силой — еще один носитель мужского начала, однако... Не иначе ему не давало покоя крещение Руси.

Сигизмунд, не мучаясь поиском методов, попросту упразднил Киевскую православную митрополию, признав законной только униатскую церковь, и направил православному населению Литвы грамоту со строгим предупреждением: не чинить возмущений против митрополита Рагозы и его епископов, пригрозив в случае невыполнения строгими карами, вплоть до смертной казни.

...И снова запрещено было строить православные храмы, а существующие отдавались в опеку частным лицам с разрешением брать себе церковное имущество. Оставшиеся церкви передавались униатам. Церковников за неподчинение униатским епископам привлекали к королевскому суду. Православных притесняли где только было можно. Они, естественно, тут же ощутили себя первохристианами, брошенными ко львам, и укрепились в вере аж до самой смерти.

Вот показательный случай, приведенный преподавателем Российской академии правосудия О. Булатецким, о «бунте» населения города Могилева:

«22 марта 1619 г. король Сигизмунд III принимает решение на заседании реляционного суда по делу об отказе жителей Могилева подчиниться униатскому архиепископу Иоасафату Кунцевичу... Могилевские мещане подняли бунт всем городом против Полоцкого архиепископа. Они заперли ворота, поставили на валах вооруженных людей, враждебно, с вооруженными людьми и хоругвями встретили полоцкого владыку, преградив путь и не желая впустить его в город и в королевский замок, ругали, срамили, угрожали и хотели убить его».

Надо сказать, архиепископ Кунцевич был тот еще персонаж. Он доходил до того, что приказывал раскапывать могилы православных, а останки бросать собакам. В 1623 году он нашел-таки свой конец в Витебске, во время очередного восстания. Ватикан объявил сего достойного владыку святым мучеником.

«Как отмечает королевский суд, "этим они нанесли оскорбление не только полоцкому владыке, но и нашей королевской власти, за что подлежат наказаниям, предусмотренным законами". Следовательно, униатская церковь данным документом отождествляется с государственной королевской властью. Выступления православных мещан против униатского архиепископа выводятся за рамки конфессионального конфликта и характеризуются как бунт, мятеж против государства. Поэтому санкция короля следующая: "нескольких наиболее видных и виновных бунтовщиков... казнить"...

Но этим король не ограничился. Он повелел, чтобы "отныне все могилевские церкви, монастыри, монахи и попы должны находиться в подчинении и под юрисдикцией" униатского владыки, т. е. Кунцевича. Могилевские мещане были обязаны "в 6-недельный срок после королевского решения передать архиепископу все церкви, монастыри с их оборудованием, пожертвованиями и доходами". В дальнейшем могилевские мещане не должны были вмешиваться в дела церквей, монастырей, попов и монахов»6.

Случай этот был далеко не единичным. Подобное происходило в Слуцке, Вильно, Львове, Минске, Перемышле... устанешь перечислять! Можно было заставить мещан города Могилева не вмешиваться в дела церквей, но вот заставить их посещать униатские богослужения оказалось не в королевских силах. Униатские церкви стояли пустые, а православные общины переходили на нелегальное положение. Воистину нет ничего нового под луной: и обновленцы, и катакомбники — все это уже безнадежно было...

Однако Владимира Святого из Сигизмунда явно не получилось. Подкупленная вольностями и привилегиями знать постепенно переходила на сторону католиков и польского короля, а простому народу власть ничего предложить не могла, да и не хотела — еще чего, с холопами заигрывать! В низах общества нарастало отторжение. Ну а поскольку и литовская шляхта далеко не вся перекрещивалась, то народный протест было кому возглавить.

Проявлялось неприятие католицизма по-разному. Православное население уходило в Московию — отдельные люди, селения и монастыри, а в 1654 году «ушла» Украина, весь левый берег Днепра, Смоленск и Чернигов отошли к России. В войнах между Московией и Речью Посполитой местное население помогало московскому войску и казакам. Пропасть между литвинами и поляками стала... Да-а... как говорят в народе: редкая птица долетит до середины Днепра — снимут влет!

В XVIII веке давление усилилось. Это время было «золотым веком» шляхетских вольностей, и паны, полностью забыв о государственных интересах, с упоением давили «внутреннего врага». В 1717 году сейм Речи Посполитой разрабатывает проект ликвидации уже не только православия, но и униатства — хватит, побаловались! Население Польши должно иметь одну веру. В 1732 году были окончательно ликвидированы политические права православной шляхты (о «холопах» и речи нет). С 1766 года в сейме запрещено выступать в защиту православия. В ответ на эти притеснения стало разваливаться униатство — народ начал возвращаться в православную церковь. Тем более что восточный сосед Польши — Российская империя — усиливалась, и была надежда, что российские власти не станут терпеть такой беспредел по отношению к единоверцам, тем более единокровным.

Нынешние Соединенные Штаты в такой ситуации выбомбили бы соседа-беспределыцика до лунного пейзажа. Россия действовала мягче, но тоже принимала меры. После смерти польского короля Августа III на престол сел ставленник России и Пруссии Станислав Август Понятовский. Одним из условий его воцарения стало выдвинутое Екатериной II требование прекратить преследования православных. Сейм еще какое-то время трепыхался, но все же в 1768 году уравнял в правах католическое и православное население. Что отчасти послужило причиной раздела Речи Посполитой — впрочем, если бы не уравнял, то все равно и это решение сейма послужило бы причиной развала, поскольку создать единое государство панам так и не удалось. Двести лет спустя Речь Посполитая была еще менее единой, чем при ее образовании, ибо польской верхушке удалось восстановить против себя все подвластные народы.

Итак, что же такое «Восточная Польша»? Это бывшие земли Великого княжества Литовского, в разное время отчасти силой, а больше политическими интригами присоединенные к Польскому королевству. Порядки в них полностью соответствовали определению колониальных. Все это время их окатоличивали и ополячивали, но не сумели ни окатоличить, ни ополячить, а лишь вызвали у местного населения лютую ненависть как к полякам и Польше, так и к католической церкви. К концу XVIII века литовские земли были фактически польской колонией, население которой воспринимало поляков как оккупантов, а местных католиков как туземную администрацию.

Если разбираться по сути, то исторические права на эти земли имеют Украина и Белоруссия (или государство, в которое они входят), а Польша может претендовать на них на том же основании, на каком современная Германия может претендовать на «генерал-губернаторство» или Россия — на Варшавскую губернию.

Но попробуйте объяснить это полякам!

Сладкий яд «золотой вольности»

 

Нам демократия дала
свободу матерного слова.
Да и не надобно другого,
чтобы воспеть ее дела.

Евгений Лукин

 

Воевать поляки не умеют. Но бунтовать!

Гуго Коллонтай, польский писатель

Различия в языке, религии, образе жизни — это один из факторов отторжения бывших земель Литвы от захватившей их Польши. Вторым основным фактором отторжения стал национальный характер польской шляхты и порожденные им государственные порядки, к которым ни один здоровый на голову человек не захочет быть причастным. Поддерживать теоретически — о да, сколько угодно! Лучше всего у врагов!! Но только не заводить такое в собственном доме!!!

У нас принято считать, что признаками польского шляхтича являются спесь, гонор, своеволие, пристрастие к силе, а также искреннее детское непонимание: как можно не любить его, такого умного и красивого? Впрочем, эти качества присущи любому боярину, барону, шевалье или кабальеро, чьи предки веками подвизались на военной службе. Однако служение сильному сюзерену заставляет даже самого безбашенного воина смирять свои инстинкты — иначе сюзерен удилами рот разорвет, а то и вовсе голову снимет. Европейские короли бывали разными, но в целом управлялись со своими государствами довольно пристойно, русских царей и вовсе ославили деспотами — стало быть, порядок в державе они поддерживать умели. А польские?

Поляки настоящего сюзерена не имели как минимум с 1572 года. Зато У них была «золотая вольность». В Польше процветало то, о чем мечтало русское боярство при Иване Грозном и советские партбоссы при Сталине: «демократия аристократии», подчинение правителя верхушке общества, как бы они все ни назывались — боярская дума, сейм или Центральный Комитет, царь, король или генсек. Строй, который, по мнению историков и обществоведов, является самым справедливым и который непременно надо было установить в России — этот строй реализовался в Речи Посполитой и сформировал национальный характер польской элиты (есть еще народный характер — это немного другое).

После того как в 1572 году умер последний король из династии Ягеллонов, в Польше установился обычай избирать короля на сейме. То есть монарх в этом государстве являлся условным — каким бы он ни был наделен умом и характером, а все равно приходилось кланяться шляхте, которая и являлась подлинным хозяином Речи Посполитой.

Этот государственный порядок описывает Александр Бушков в своей книге «Россия, которой не было».

«В отличие от других европейских самодержцев, польский король не мог "повелевать". Поскольку самодержцем не был вовсе, а был не более чем своеобразной парадной фигурой, содержавшейся для чистоты декорации. Шляхта, начиная от магнатов и кончая однодворцами, имела одну-единственную серьезную заботу — следить, чтобы очередной король, чрезмерно о себе возомнив, не вздумал "повелевать". В случае, если венценосец делал такие попытки, его усмиряли быстро и надежно — поскольку в стране не существовало механизма, способного обеспечить выполнение королевской воли.

Тогдашних польских королей нельзя даже сравнивать с нынешней английской королевой — английская королева имеет право, к примеру, одним росчерком пера распустить парламент. Польский король не мог и этого...»

Именно ради создания механизма выполнения царской воли Иван Грозный в середине того же мятежного века создал опричнину и усмирил-таки собственную шляхту. Смуты и нестроения в трех восточноевропейских государствах всегда были тесно взаимосвязаны, и, вполне возможно, именно пример русского соседа заставил польскую верхушку откачнуться в самую разнузданную демократию — чтобы дела царя Иоанна не вдохновили на что-то подобное их собственного короля.

Естественным следствием демократии стало максимальное увеличение прав и привилегий дворянства (в переводе — шляхетских вольностей), доходивших порой до абсурда.

«...Можно еще вспомнить, что всякий шляхтич в те годы имел право самостоятельно отправлять посольства к иностранным государям, что твой король (правда, хватало ума этой привилегией не пользоваться, понимали, что при иностранных дворах таких выходок, мягко говоря, не поняли бы)»7.

Ну, посольства — это сущая мелочь. А вот привилегии посущественнее: Польша являлась, наверное, единственным государством, где мятеж можно было устроить на законных основаниях — собрать конфедерацию (временный политический союз шляхты) и объявить «рокош» против короля (в переводе как раз мятеж), то есть открытое неподчинение королевской власти. Но это что — у них была еще и такая вещь, как «либерум вето». Согласно польскому пониманию демократии, решение сейма считалось принятым только в том случае, если оно было единодушным, иначе нарушается основополагающий принцип политического равенства. Если даже один-единственный депутат считал, что какое-либо решение повредит интересам его воеводства (или его собственным, естественно), он мог это решение забаллотировать. «Либерум вето» активно применялось с 1652 по 1764 год, сорвав работу 48 из 55 сеймов, которые собирали в эти годы. С учетом того, что без согласия шляхты король не мог провести ни одного закона, принятие решений блокировалось намертво.

И сей пожар в борделе назывался государственным управлением!

Но, может быть, его хоть в какой-то мере уравновешивала сильная армия? Поляки — народ воинственный. Да, но насколько в этих войнах успешный?

И снова слово Александру Бушкову:

«Кстати, несколько слов о войске. Его в Жени Посполитой тогда (в начале XVI века. — Авт.) практически не существовало, если не считать так называемого "квартового". Оно было регулярным и содержалось на четвертую часть доходов с королевских имений, "кварту", но, во-первых, состояло лишь из пехоты, а во-вторых, не превышало четырех тысяч. Магнаты вроде Вишневецких, Радзивиллов или Потоцких могли посадить на коней в три-четыре раза больше обученных головорезов... В случае особой опасности для государства собиралось "посполитое рушение" — ополчение, состоявшее из шляхты...»

Впрочем, так была устроена не только армия Речи Посполитой. Ополчение собиралось везде. Однако существовала ма-а-аленькая разница: в том же Московском Царстве бояре и дворяне ходили под государем, а в Польше — над оным. Результат предсказуем.

«В 1454 г., во время войны с крестоносцами, "рушение" заявило, что не сдвинется с места, не говоря уж о том, чтобы идти в бой, пока не получит добавочных привилегий. Король Казамир Ягеллончик был вынужден согласиться, и шляхетское ополчение нехотя тронулось-таки в поход, однако было вдребезги разбито крестоносцами под Хойницами. В 1537 г., в правление Сигизмунда Старого, история повторилась — "посполитое рушение", собранное для того, чтобы идти в поход на Молдавию, вместо похода принялось осыпать короля упреками касаемо его внутренней политики. И, не договорившись, попросту разбежалось по домам...»8.

Конечно, и в русской истории всякое бывало. Но Россия все же двигалась в сторону укрепления государственной власти, а Польша — в прямо противоположном, и государственной дисциплины в ней со временем не прибавлялось. На примере Польши видна справедливость обратного варианта известного афоризма про власть: «Демократия развращает. Абсолютная демократия развращает абсолютно».

Не стоит еще забывать, что Речь Посполитая была государством составным, в нее входили Польша, Литва и Украина (не считая Жмуди) — и, соответственно, подданными были поляки, литвины, украинцы. Даже в Великую Отечественную войну (об этом не любят говорить, но иной раз глухо упоминают) костяком советской армии и залогом ее боеспособности были русские (включая в это понятие украинцев и белорусов): часть, где их насчитывалось мало, слишком часто оказывалась небоеспособной. Похожая ситуация сложилась и в Речи Посполитой.

Почитаем снова Бушкова, который польскую тему знает!

«...Впоследствии, когда короля стали выбирать и праву него практически не было никаких, а развращенная вольностями польская шляхта превратилась в толпу ни на что не способных гуляк, именно "литвины" несли на своих плечах главную тяжесть войн за государство. Во второй половине XVII столетия, в эпоху польско-казацких войн, армия Жечи Посполитой упустила великолепный шанс полностью разгромить и взять в плен Хмельницкого исключительно из-за дурости собственно польской шляхты — после пары удачных сражений заскучавшей и отправившейся по домам прямо с поля боя. При польском короле остаюсь лишь одиннадцать тысяч литовцев9 — именно они лихим ударом взяли Киев, но Хмельницкого догнать не успели.

Отголоски этой ситуации великолепно просматриваются в знаменитых книгах Генрика Сенкевича. Нужно заметить, что его трилогия "Огнем и мечом", "Потоп", "Пан Володыевский" до сих пор пользуется в Польше неимоверным почитанием, именуясь в обиходе просто как "Трилогия". Так вот, среди героев этих произведений, среди витязей, рубившихся во славу Польши, чьи имена заучивают дети еще в младших классах... почти нет собственно поляков, "великополяков". Все эти витязи — либо литвины, либо "русская шляхта" (как именовали себя украинские дворяне-католики)! Самое пикантное — что это мало кто замечает даже теперь...»10.

С отпадением бывших литовских земель под руку Москвы в Польше среди подданных и, соответственно, в войске уменьшалось количество литвинов (белорусов) и украинцев. Шляхтичи-землевладельцы, имения которых находились в отошедших к Москве землях, предпочитали остаться со своей землей и своими людьми, а не с королем и католической церковью. Соответственно, уменьшалась и боеспособность польского войска.

К концу своего государственного существования Речь Посполитая не могла уже ни сражаться, ни принимать решения, и была просто обречена на то, чтобы ее кто-нибудь завоевал. В таких случаях охотники находятся быстро.

Своего пика шляхетские вольности достигли в XVIII веке. Соответственно, страна стала практически неуправляемой, а притеснения православного населения достигли апогея. Не говоря уже о том, что ведомая воинственным панством Польша была головной болью всех соседей. Если бы эта страна усилилась, как усиливалась та же Россия — то мир, несомненно, ожидало бы весьма экстравагантное будущее. К счастью, государство, управляемое таким образом, сильным не может быть по определению.

Как мы уже писали, в 1764 году на польский престол сел ставленник России и Пруссии — Станислав Август Понятовский. Сел с непременным условием — прекратить религиозные преследования. А в 1766 году в сейме было запрещено выступать в защиту православных! Знай, монарх, свое место...

И лишь под очень жестким давлением восточного соседа (точнее, соседки) еще через два года все же состоялось уравнение в правах всех христиан королевства. Даже до польского сейма дошло, что не стоит дразнить немецкую герцогиню на российском престоле, ибо сочетание двух этих национальных доминант обещает еще меньше хорошего, чем немецкая и русская по отдельности.

А дальше случилось то, что неизбежно должно было случиться при абсолютной демократии. Решение об уравнении в правах состоялось 28 февраля, а уже 29-го в городе Бар была созвана так называемая «Барская конференция», объявившая короля низложенным. Франция и Австрия поддержали мятежников, Понятовский же обратился за помощью к России. Европейские державы помогали оппозиционерам морально и на расстоянии — знакомо, правда? — Екатерина же не замедлила послать войска, которые чувствительно потрепали мятежников.

Затем в дело вмешалась Турция, объявившая войну России. Казалось бы, какое дело султану, презиравшему всех христиан, до их внутренних раздоров — а вот поди ж ты...

Ситуацию немного проясняет то, что в качестве приза мусульманским союзникам барские конфедераты обещали Киев, а себе скромненько решили взять Смоленск, Стародуб и Чернигов. Что напели поляки в уши султану, неведомо, поскольку союз был явно неравным — военной силы конфедераты практически не имели. Туркам предстояло завоевывать Киев самостоятельно, при этом еще добывая союзникам Смоленск.

Тут уж терпение императрицы лопнуло — и в Польшу с войсками отправился Суворов. Русско-турецкая война продолжала идти, но польским оппозиционерам от этого пользы уже не было — великий русский полководец не имел обыкновения проигрывать.

В 1772 году состоялся первый, частичный раздел Речи Посполитой. Участвовали в нем Россия, Пруссия и Австрия. Россия получила правый берег Западной Двины и Восточную Белоруссию — территории с преобладанием православного населения, Пруссия — часть польской земли с протестантским населением, отделявшую ее от Восточной Пруссии. Польша практически лишилась выхода к морю — приморскими остались только северо-запад нынешней Литвы и крошечный кусочек побережья с городом Данциг, изолированный от основной территории. Австрия получила небольшие кусочки собственно польской земли и часть Галиции (примерно нынешняя Западная Украина).

Причины раздела Польши русская императрица изложила полно и всеобъемлюще:

«По непостоянству сего народа, по доказанной его злобе и ненависти к нашему; по изъявлявшейся в нем наклонности к разврату и неистовствам французским, мы в нем никогда не будем иметь ни спокойного, ни безопасного соседа, иначе как приведя его в сущее бессилие и немогущество».

Это называется: достали!

Причем не только Екатерину — то же самое могли сказать о поляках все их соседи.

Кто сильнее, тот и заказывает музыку. В 1773-м победители, практически несильно собрав сейм, заставили его утвердить раздел. Забавно, что все три державы подписали секретный протокол о неизменности законов Речи Посполитой. Нетрудно понять, что именно «вольности» стали условием сговорчивости шляхтичей, да и соседи были кровно заинтересованы в сохранении польского государственного бардака, до предела ослаблявшего страну. Получив гарантии прежних вольностей, доблестная шляхта согласилась с потерей территорий. Впрочем, утверждение все же было вынужденным и силы в глазах многих шляхтичей не имело. Они только и ждали благоприятной минуты — и дождались.

В 1787 году снова вспыхнула русско-турецкая война, в 1788-м к ней прибавилась война России со Швецией. «Пора!» — решили паны. Польское правительство потребовало вывести с территории страны российские склады продовольствия и снаряжения, через которые снабжалась действовавшая против турок Дунайская армия, отплатив султану за помощь во время прошлой войны. Вновь начались преследования православных, и одновременно сейм обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой... взять под свою руку православную церковь Речи Посполитой, находившуюся к тому времени под управлением Московской патриархии. (Забавно, ведь немногим более ста лет назад заставы по границам Речи Посполитой перехватывали гонцов греческих патриархов, чтобы вывести православных из-под власти Константинополя.) Самих православных снова забыли спросить.

То, что страна дошла до ручки, поняли даже шляхтичи. В 1788 году они собрали сейм, который, вместо обычных нескольких недель, проработал четыре года. Результатом столь выдающихся государственных усилий стал целый букет преобразований: отмена «либерум вето», рокоша, шляхетских конфедераций, решение о создании стотысячной регулярной армии, исключение из процесса принятия решений безземельной шляхты и уравнение в правах со шляхтой крупной буржуазии. А весной 1791 года поляки ввели у себя конституцию и одновременно установили наследственную монархию.

Что дальше? А то же, что и всегда, только с другим вектором. 14 мая 1792 года три магната... создали конфедерацию и обратились к Екатерине с просьбой помочь вернуть старые порядки. России эти порядки были выгодны, поскольку ослабляли Польшу, а чем слабее это государство, тем спокойнее спится его соседям. В ответ на просьбу (скорее всего, и выдвинутую-то с согласия Петербурга) царица двинула «миротворческий контингент», который через две недели контролировал всю территорию Речи Посполитой — храбрые паны в очередной раз оказались никудышными вояками. В июле, по требованию России, к конфедерации присоединился и король. Впрочем, как только конфедерация сыграла свою роль, ее быстренько прикончили, и в 1793 году состоялся второй раздел Польши. В том разделе Россия получила Белоруссию и правобережную Украину — опять же бывшие земли Литвы с православным населением. Пруссии досталась часть собственно польских земель. Австрия, занятая войной с революционной Францией, этот раздел проворонила, зато отметилась в третьем.

Естественно, поляки ответили традиционно — восстанием. Предводителем его стал Тадеуш Костюшко, именем которого потом будет названа польская дивизия на германо-советском фронте (тоже, кстати, ополяченный литвин). В апреле 1794 года восставшие захватили Варшаву, попутно устроив резню русских. Закончилось все традиционно — в августе в Польшу пришел с войсками Суворов.

Через год состоялся новый раздел. Россия получила Западную Волынь, Западную Белоруссию, Виленский край и Курляндию — населенные украинцами, белорусами и прибалтами земли бывшего княжества Литовского. Австрия получила остаток Галиции и так называемую Лодомерию (бывшее Галицко-Владимирское княжество). Исконно польские земли достались опять же Пруссии.

Польша перестала существовать как суверенное государство. В свете вышеизложенного странно не то, что это произошло, а то, что она так долго продержалась...

Гордость и благоволение

 

На переговорах шли споры о послевоенных границах, и Черчилль сказал:
— Но Львов никогда не был русским городом!
— А Варшава была, — возразил Сталин.

Исторический анекдот

С момента раздела Польши самым больным вопросом для поляков стало ее воссоздание — и это нормально. Но воссоздание они мыслили только с «возвращением восьми воеводств», то есть бывших литовских земель, несмотря на то, что это не польские земли и что поляков в этих землях и знать не хотели11. Отдайте — и всё тут!

Сын белорусского крестьянина, известнейший русский публицист Иван Солоневич в своей книге «Народная монархия» писал:

«История народа объясняется главным образом его характером. Но, с другой стороны, именно в истории виден народный характер. Все второстепенное и наносное, все преходящее и случайное — сглаживается и уравновешивается. Типы литературы и мечты поэзии, отсебятина философов и вранье демагогов подвергаются многовековой практической проверке. Отлетает шелуха и остается зерно — такое, каким создал его Господь Бог. Остается доминанта народного характера.

Эта доминанта... в исторической жизни народа реализуется инстинктивно. И для каждого данного народа она является чем-то само собой разумеющимся. Поляк и немец, еврей и цыган будут утверждать, что каждый из них действует нормально и разумно: их доминанты сами собою разумеются — для каждого из них»12.

С этим пассажем трудно спорить, да и незачем. Естественно, у каждого народа есть свой национальный характер (или два, если имеет место разрыв между элитой и народом), который определяет его действия и через них — историю. Есть и доминанты, руководящие его историческим поведением. Именно благодаря им это поведение бывает более или менее разумным, более или менее реалистичным или же совсем неразумным и сюрреалистическим, вроде германского нацизма или польского комплекса «восьми воеводств».

...Итак, после третьего раздела все утихло — до Наполеона.

В 1807 году, по условиям Тильзитского мира, из бывших польских земель, отошедших к Австрии и Пруссии, французский император создал Великое герцогство Варшавское. Александр I ему в том не препятствовал: сильная Пруссия не была нужна ни одному из монархов, да и Австрия, в общем, тоже... 28 июня 1812 года решением сейма было восстановлено польское королевство. Когда Бонапарт двинул войска на Россию, польский контингент его армии был вторым по численности после собственно французов — в 450-тысячной «великой армии», в коей французы составляли примерно половину, насчитывалось около 70 тысяч поляков. Оккупировав Литву и Белоруссию, Наполеон провозгласил эту территорию «Великим княжеством Литовским», где сформировал дополнительный 20-тысячный контингент из поляков и белорусов-католиков.

Благодаря усилиям Наполеона после войны произошло перераспределение бывших польских территорий. Россия, как главный победитель, получила большую часть «Герцогства Варшавского», на месте которого было учреждено Царство Польское в составе Российской империи.

В отличие от поляков на литовских землях, русский император не занялся насильственным искоренением польского языка, религии, культуры. Он короновался в Варшаве как польский король, а в остальном новое государство имело практически полную автономию. У него были конституция (в самой России конституция появилась только через сто лет!), сейм, собственное правительство, армия, свои деньги. Важнейшие правительственные должности замещались поляками. Собственно, единственным признаком того, что государство все-таки не совсем свободно, кроме символической польской короны на голове русского царя, была необходимость сообразовывать законодательную деятельность с Петербургом. С учетом того, что поляки радостно поддержали Наполеона, обхождение просто роскошное, вы не находите?

Результат?

А надо ли говорить?

О невыносимом москальском гнете, под который попал гордый и несчастный польский народ, и дальнейших событиях весело и колоритно рассказано в статье питерского журналиста Юрия Нерсесова «Светлейший юродивый». Ему и слово:

«Согласно решению Венского Конгресса и последующим указам Александра I, территория созданного Наполеоном Герцогства Варшавского была опрометчиво присоединена к Российской Империи как по существу самостоятельное государство, ставшее незаживающей язвой на теле державы. С Петербургом новообразованное Королевство Польское было связано, по существу; лишь личной унией. Российский император короновался в Варшаве как польский король, чья власть строго ограничивалась Конституцией и двухпалатным парламентом. Королевство располагало собственной 35-тысячной армией, состоявшей, главным образом, из наполеоновских ветеранов и участников восстания Костюшко. Едва ли не единственным человеком без польской крови оказался ее главнокомандующий, которым в 1816 году царь и назначил Константина Павловича...»

Столь нежное отношение к мятежным полякам началось не с Александра. Помните предводителя восстания Тадеуша Костюшко? В ходе разгрома восстания он был ранен, взят в плен и живым достался в руки русским. Судьба поднявшего за двадцать лет до того восстание и захваченного правительственными войсками Пугачева была жестокой. Суд приговорил: «Емельку Пугачева четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех местах сжечь».

По логике вещей, мятежного поляка ожидало если не четвертование, то хотя бы отсечение головы... Ничего подобного! Около двух дет он содержался в Петербурге, по одним данным, в Петропавловской крепости, по другим — и вовсе во дворце князя Орлова. После смерти Екатерины Павел I его освободил, дал на дорогу 12 тысяч рублей, соболью шубу, карету и столовое серебро.

Любопытна дальнейшая судьба оного деятеля. Когда Наполеон создал Герцогство Варшавское, он предложил Костюшко возглавить его. Тот, узнав, что Польша не будет восстановлена в границах 1772 года, гордо отказался. «Скажите ему, что он дурак», — ответил император министру полиции Фуше, ведущему переговоры с бывшим лидером польского восстания.

Но и это еще не все: в 1815 году получивший Герцогство Варшавское Александр 1 предложил Костюшко... возглавить администрацию Царства Польского. Тот отказался, когда узнал... что? Правильно: что Речь Посполитая не будет восстановлена в границах 1772 года. Реакции русского царя на этот отказ история не сохранила.

Умом логику царя понять невозможно. Предположить, что Александр, известный «западник», действовал по подсказке кого-то из Европы? Предположить-то можно, но кому в Европе нужна была независимая Польша? Разве что Франции, которая не имела с ней общей границы...

...Итак, в результате победы над Наполеоном Россия получила в полную власть территорию своего самого заклятого врага. Это был удобный случай разом покончить все счеты. И что же?

«По идее, царю, — продолжает Юрий Нерсесов, — следовало либо отказаться от Польши, передав ее тем же австрийцам и пруссакам взамен чего-нибудь типа Закарпатской Украины, Мемеля и части Восточной Пруссии, либо прекратить все заигрывания и жестко русифицировать территорию, как это делали с Познанщиной те же пруссаки. Однако Александр не сделал ни того, ни другого, предоставив наследникам расхлебывать заваренную им кашу.

Константин Павлович вел себя еще хуже. Регулярно подчеркивая свое пренебрежение к дислоцирующемуся в Варшаве российскому контингенту, он столь же постоянно заявлял о своих симпатиях к аборигенам. Князь неоднократно заявлял, что в душе он совершенный поляк, и даже среди последних заслужил прозвище «матери польского войска и мачехи русского». Если же особо наглые выходки ясновельможных панов вынуждали Константина принять к виновным дисциплинарные меры, в дело вступал его друг детства, брат по ложе13 и начальник штаба генерал Курута. После чего уже готовящийся к разжалованию в рядовые или отправке в Сибирь пан, как правило, отделывался легким испугом. На официальных же смотрах и мероприятиях складывалось впечатление, что это бравшие Париж, Берлин и Варшаву российские войска находятся в Польше на положении бедных родственников, на побегушках у победоносных шляхтичей. Даже когда, уже после смерти Александра I, была выявлена связь части польской верхушки с декабристами, дело завершилось ничем, хотя в ходе следствия Константин неоднократно обещал Николаю I обратное...

Неудивительно, что когда в 1818 году на варшавских торжествах по поводу открытия сейма генерал Паскевич возмущенно спросил у графа Остермана, что из этого будет, тот, не задумываясь, ответил: "Через десять лет ты со своей дивизией будешь их штурмом брать!" Будущее показало, что граф ошибся всего на три года».

Можно добавить еще, что когда началась очередная русско-турецкая война, Константин добился для польской армии права не участвовать в ней. А с какой, собственно, стати? Подчиненным неудобно перед старым союзником, которому еще полвека назад был обещан Киев?

Результатом всех этих танцев стало Варшавское восстание, которое началось 29 ноября 1830 года с нападения как раз на дворец Константина Павловича. Причем поведение самого князя заставляет задуматься над весьма обычным в русской истории вопросом: «Глупость или измена?» Потому что прихлопнуть восстание в первый день было проще простого, однако великий князь повел себя чрезвычайно странно.

«И российские, и сохранившие верность присяге польские полки неожиданно стали покидать Варшаву. Заявив, что это польская свара, русским нечего в ней делать, а всякая пролитая капля крови только испортит дело, Константин Павлович вступил в переговоры с повстанцами. Приговорив нескольких российских солдат к смертной казни за чей-то разобранный ввиду холодов на дрова сарай, он категорически отказывался применять силу к взбунтовавшейся Варшаве.

Обалдевшие от такого чуда заговорщики предложили едва не зарезанному ими Великому князю королевскую корону, но тот решительно отказался. При всей противоестественной страсти к полякам, Константин Павлович не менее сильно любил царствующего брата, и никак не мог пойти на него войной. Однако на Россию в целом чувства потомка голштинского принца, очевидно, не распространялись. Посему он без боя покинул пределы Польши, напоследок заявив, что разрешает "польским войскам, которые остались мне верными до сего момента, присоединиться к их сотоварищам. Я выступаю в поход, с императорскими войсками, чтобы удалиться от столицы, и ожидаю от поляков лояльности, что войска эти не будут беспокоимы в их движении к границам Империи. Все учреждения, имущества и отдельные лица я поручаю покровительству польской нации и ставлю их под охрану священнейшего закона". Помимо прочего в сданные учреждения князь включил крепости Модлин и Замостье со всеми пушками и боеприпасами»14.

Следствием нежелания царского брата пролить «каплю крови» стала девятимесячная война с повстанцами, со всем количеством крови и смертей, положенных для военных действий. Но это будет чуть позже, а пока еще повстанцы торжествуют. 30 ноября они захватили Варшаву, заодно устроив резню верных России поляков. 4 декабря польский сейм объявил о лишении Николая I польского престола и создал правительство во главе с Адамом Чарторыйским, которое тут же выставило русскому царю условия. Начиная со второго, это были обычные политические требования, вроде соблюдения конституции и пр. Обо всем этом можно было бы и поторговаться, если бы не условие первое — какое? Ну конечно же восстановление Польши в границах Речи Посполитой образца 1772 года.

Царь Николай отправил посланников восвояси, заявив, что ничего, кроме амнистии, обещать не может. Тогда 25 января 1831 года сейм торжественно низложил его и запретил представителям династии Романовых впредь занимать польский трон.

Кончилось все обыкновенным образом: в Польшу пришли войска и, хоть и провозились до августа 1831 года, но все же взяли Варшаву.

Результатом восстания стало то, что Польша потеряла конституцию, сейм, армию и до конца царствования Николая сидела смирно. Интересно, о чем говорит тот факт, что выпускникам военных училищ в Польше присваивают звания в день начала войны, окончившейся столь полным поражением?

Александр II, взойдя на престол, амнистировал участников восстания 1830 года.

Результат?

А надо ли говорить?

11 января 1863 года... правильно, вспыхнуло восстание. Мятежники создали временное национальное правительство. Восстание распространилось на украинские и белорусские земли — впрочем, там шумела ополяченная шляхта, а крестьяне, сначала ни к кому не примкнувшие, быстро разобрались в ситуации и поддержали русского царя. Чему, кстати, немало способствовал очень полезный в смысле усмирения указ о передаче крестьянам земель мятежных шляхтичей. Закончилось, как и всегда — войсками. Кстати, с повстанцами обошлись весьма гуманно: казнено было только 128 человек, 972 мятежника пошли на каторгу и 1427 — на поселение, обогатив сибирский фольклор гротескным образом поляка.

До Первой мировой войны все было тихо. А потом Польша получила свободу. И чем занялся свободолюбивый польский народ?

Трудно ли догадаться?

Но вернемся к Солоневичу и к доминантам. В чем он видит основу польского национального характера (вернее, характера верхушки общества, которую нынче модно называть «элитой», ибо простой народ был озабочен совсем другими вещами)? Естественно, в самой разнузданной демократии, всяческом урезывании центральной власти, в равнодушном отношении к морю и всему, что с ним связано. Нет, поляки вроде бы и ценили обладание выходом к морю, но не проявляли тут и десятой доли той страсти, которую вкладывали в тяжбу о «восьми воеводствах».

«Свое внимание Польша устремила на восток, — пишет Солоневич, — и в этом направлении ее доминанта демонстрирует поистине незавидную настойчивость. Первое занятие Киева поляками случилось в 1069 году — в Киев ворвался князь Болеслав Храбрый и с трудом ушел оттуда живьем: жители, по словам летописца, избивали поляков "отай", т. е. организовали партизанскую войну. Столетия подряд такие же попытки повторяли Сапеги и Вишневецкие15. Почти девятьсот лет после Болеслава точно такую же попытку и с точно такими же результатами повторил — вероятно, уже в последний раз — Иосиф Пилсудский...

Польша... тянулась на восток в поисках крепостных душ для шляхты и католических душ — для ксендзов. И в Киеве, и в Риге, и в Виль-не — Польша тысячу лет подряд — при Радзивиллах, Сапегах, Вишневецких и Пилсудских16 вела всегда одну и ту же политику: подавление и закрепощение всего нешляхетского и некатолического. Польша, по крайней мере в течение последних лет пятисот, вела политику профессионального самоубийства и, как показала история, вела ее довольно успешно. И совершенно очевидно, что как Вишневецкий в семнадцатом веке, так и Пилсудский в двадцатом — выражали не самих себя, со всеми своими личными качествами, а доминанту своей страны. Им всем, от Болеслава до Пилсудского, казалось, что они действуют вполне логично, разумно, патриотично...

...Ко всей трагической судьбе Польши и католичество приложило свою страшную руку: при Пилсудском, в сущности, совершенно так же, как и при Вишневецких: все иноверцы, диссиденты, в особенности православные, казнями и пытками загонялись в лоно католической церкви. Сжигались православные храмы (за два года перед Второй мировой войной их было сожжено около восьмисот), и в восточных окраинах возникала лютая ненависть против тройных насильников: насильников над нацией, экономикой и религией. И, создавая вот этакую психологическую атмосферу, Польша при Сапегах, Радзивиллах и Вишневецких пыталась опираться на казачьи войска. А в 1939 году послала против германской армии корпуса, сформированные из западно-украинского крестьянства: корпуса воевать не стали...

От Болеслава до Масьциского (последний Президент Польши) страна вела все одну и ту же политику упорно, настойчиво, фанатично и самоубийственно — безо всякой оглядки на здравый смысл...

Польская поговорка не без некоторой гордости утверждает, что Польша стоит беспорядком: Polska nierzadem stoi. Русская народная словесность снабжает существительное "поляк" эпитетом "безмозглый". Немецкая пословица говорит о "польском хозяйстве" — "Polnishe Wirtschaft", это битье посуды на ярмарках за недорогую плату: вот посуда перебита, кажется, вся, — до последнего черепка.

Но похороненный под кучею окровавленных обломков, откуда-то из Англии, жалобно, но упорно стонет загробный голос эмигрантского правительства Польши: "Польша от моря до моря", то есть Польша с Литвой, Латвией и Украиной. В Варшаве в январе 1940 года — когда а городе не было ни топлива, ни хлеба, местами не было и воды, когда немцы вылавливали польскую интеллигенцию, как зайцев на облаве, и отсылали ее на гибель в концлагеря, когда над страной повисла угроза полного физического истребления — и когда безумные рестораны столицы были переполнены польским "цветом общества", пропивавшим последнее свое достояние — цвет Польши все-таки жил мечтой о политической, культурной и религиозной миссии Польши на варварском русском востоке. Вы скажете — сумасшествие! Я скажу — истерика поляков. Но Польша будет считать эти планы разумными, исполнимыми и само собою разумеющимися. Это есть польская доминанта. Это есть внутреннее "я" страны, от которого страна отказаться не может...»

Доминанта — это не головной мозг, а спинной. Задача же мозга головного в данном случае — обосновывать могучие веления инстинкта. Иной раз это получается очень забавно.

Есть в Википедии статья о польском восстании 1830 года, и стоит перед ней предупреждение: «Нейтральность этого раздела статьи поставлена под сомнение». То есть она настолько пропольская, что это заметили даже составители «вики». И вот что там написано:

«...Нарушения конституции были не единственной и даже не главной причиной недовольства поляков, тем более что поляки в остальных областях бывшей Речи Посполитой, то есть Литве и Руси (так называемые "восемь воеводств") не имели никаких конституционных прав и гарантий. Нарушения конституции накладывались на патриотические чувства, протестовавшие против чужеземной власти над Польшей вообще; кроме того, так называемая "конгрессовая Польша", или "конгрессовка", занимала лишь небольшую часть исторических земель Речи Посполитой, являющихся этнической Польшей. Поляки же (ополяченная шляхта Западной Руси, т. е. Беларуси и Украины, и Литвы), со своей стороны, продолжали воспринимать свою родину в границах 1772 года (до разделов) и мечтали о ее восстановлении».

Итак, согласно логике данного пассажа, под этнической Польшей понимается вся Речь Посполитая. Причем на бывших литовских территориях поляки — это ополяченная украинская и литвинская шляхта. То, что там присутствует и неополяченная шляхта — к делу не относится, а спрашивать о простом народе и вовсе бессмысленно. Все, что не соответствует польским интересам, даже не выносится за скобки, а попросту не существует.

Логика сия неизменна со времен Сигизмунда: любая земля, на которой поселился поляк, является Польшей, любая земля, часть жителей которой удалось научить польскому языку и перекрестить в католичество, тоже является Польшей. Например, Смоленск... ведь брали же! М-да, если точка зрения действительно такова, переговоры бесполезны — в Сибири тоже жили поляки, которых ссылали туда после восстаний, так что Варшава вполне может продлить свои притязания до самого Тихого океана.

По-видимому, это не единственная доминанта польской элиты — иначе с чего бы Гитлер взялся уничтожать польских офицеров, а не использовал в войне на востоке? Но нам интересна именно эта составляющая. Сталинское правительство не произносило слова «доминанта» — это термин Солоневича, — но, вне всякого сомнения, знало все им изложенное. Стоит ли удивляться, что накануне страшной тотальной войны носителей этой «доминанты» не рискнули отпустить на свободу, вне зависимости от того, где находился их дом: на территории «Восточной Польши» или в генерал-губернаторстве?

Впрочем, к тому времени Польша уже была двадцать лет как свободна и смогла продемонстрировать свою новую политику, которая явилась точным продолжением старой.

Примечания

1. Граф Михаил Шемет — герой повести французского писателя Проспера Мериме «Локис».

2. Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С. 172.

3. Некоторые высокопоставленные литвины были натурами чрезвычайно ищущими. Например, Витовт, сын великого князя литовского Кейстута, рожденный православным, в 1382 году перешел в католичество, потом, получив от Ягайлы православные земли, вернулся в православие, а в 1385 году снова стал католиком.

4. Булатецкий О. Правовое положение православного населения Великого княжества Литовского и Речи Посполитой до и после Люблинской унии 1569 года. http://www.zpu-joumal.ru/e-zpu/2008/6/Bulatetskiy_Union/index.php?sphrase_id=3930

5. Апокалипсис; 19.20.

6. Булатецкий О. Брестская церковная уния: утверждение католицизма как государственной религии. Сопротивление православного населения Речи Посполитой.

7. Бушков А. Россия, которой не было. М., 2005. С. 383.

8. Бушков А. Россия, которой не было. М., 2005. С. 384.

9. Литвинов, разумеется.

10. Там же. С. 95.

11. Украинцы просветили меня, почему «западенцы» больше, чем кто-либо еще, боятся развала Украины. В этом случае у них появляется реальная опасность быть захваченными Польшей. И если они русских просто не любят, то одна мысль оказаться в составе польского государства приводит украинцев в ужас. — Прим. Е. Прудниковой.

12. Солоневич И. Народная монархия. М., 1991. С. 169.

13. Масонской.

14. Нерсесов Ю. Светлейший юродивый. // Спецназ России. 2004. № 1.

15. Руководители польских войск, вторгнувшихся в Россию в Смутное время.

16. И все четверо родом из земель княжества Литовского или с Украины, ха-ха!

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты