Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава 6. Почему рассердился Сталин

 

— У тебя организм нормально реагирует на укус осы?
— Нет, он начинает ругаться матом.

Анекдот

Первыми на сообщение немецкого радио о Катыни откликнулись наши — и это закономерно: все-таки немцы наезжали на советское правительство, а в Кремле точно знали, что оное правительство делало и чего оно не делало,. Да и о беспределе, творившемся на оккупированных территориях, у нас было известно еще с 1941 года. Так что для советского руководства это была задачка с одним неизвестным.

Вторыми, 16 апреля, откликнулись лондонские поляки — эмигрантское правительство Сикорского. Именно этим днем датировано коммюнике министра национальной обороны Мариана Кукеля. На следующий день, 17 апреля, последовало заявление польского правительства в изгнании и обращение к Международному Красному Кресту с просьбой расследовать дело о катынских трупах. А 25 апреля отношения СССР с эмигрантским правительством Польши были разорваны. Как Рузвельт, так и Черчилль пытались «успокоить» Сталина, но из этого ничего не вышло.

Почему такая неадекватная реакция — ведь от поляков поступила всего лишь просьба о расследовании?

И была ли эта реакция неадекватной?

К вопросу о количестве неизвестных

Коммюнике польского министра обороны обозначено в советском переводе немецкого «официального материала», где приводятся выдержки из него, словом «донос». Что-то в этом есть. Именно данный документ снабдил немцев ценными сведениями из области советско-польских отношений — не то чтобы секретных, но не подлежащих оглашению перед немцами — эти сведения помогли им сформулировать свою версию. Собственно, факты, полученные немцами от польских эмигрантов, — единственные непротиворечивые данные, имеющиеся в «официальном материале».

Итак, что же там говорится? И есть ли что-то такое, что могло всерьез рассердить советское правительство?

Из коммюнике министра национальной обороны польского правительства в изгнании Кукеля. 16 апреля 1943 г.

«17 сентября 1940 года официальный орган Красной Армии, "Красная Звезда", заявил, что во время боев, имевших место после 17 сентября 1939 г., советской стороной была захвачена 181 тысяча польских военнопленных. Из них 10 тысяч были офицерами регулярной армии и запаса.

Согласно информации, которой обладает польское правительство, в СССР в ноябре 1939 г. были сформированы три лагеря польских военнопленных: 1) в Козельске, восточнее Смоленска, 2) в Старобельске, около Харькова и 3) в Осташкове, около Калинина, где концентрировались части военной полиции.

В начале 1940 г. администрация всех трех лагерей информировала заключенных, что лагеря собираются расформировать, что военнопленным позволят вернуться к семьям и что якобы с этой целью были составлены списки мест, куда отдельные военнопленные могли вернуться после освобождения.

В это время в лагерях содержалось: 1) в Козельске — около 5000, из которых 4500 были офицерами; 2) в Старобельске — около 3970, в числе которых было 100 гражданских лиц, остальные были офицерами, причем некоторые военно-медицинской службы; 3) в Осташкове — около 6570, из которых 380 человек были офицерами»1.

Уже по этим первым абзацам возникают вопросы. Например, каким образом 181 тысяча пленных превратилась в 16,5 тысячи? Куда делись остальные? Или каким образом можно было «позволить военнопленным вернуться к семьям», если то самое правительство Сикорского, которое оплакивало польских офицеров в своих документах, еще осенью 1939 года заявляло, что находится в состоянии войны с СССР, тем самым препятствуя их освобождению? Чтобы распустить польских пленных по домам, Советский Союз должен был просто плюнуть на существование лондонского правительства — надо ли говорить, что с такой постановкой вопроса оно было категорически не согласно...

«5 апреля 1940 г. было начато расформирование лагерей, и группы людей от 60 до 300 человек каждые несколько дней перемещались из них до середины мая. Из Козельска их отсылали в направлении Смоленска. И только 400 человек из всех трех лагерей были переведены в июне 1940 г. в Грязовец, в Вологодскую область.

Когда после заключения польско-советского договора 30 июля 1941 г. и подписания военного соглашения 14 августа того же года, польское правительство приступило к формированию в СССР польской армии, то ожидалось, что военнопленные из упомянутых выше лагерей сформируют младшие и старшие офицерские кадры в формирующейся армии. В конце августа 1941 г. группа польских офицеров из Грязовца прибыла в Бузулук, чтобы присоединиться к польским частям; однако не появился ни один офицер из депортированных в других направлениях из Козельска, Старобельска и Осташкова. В целом, следовательно, пропало около 8000 офицеров, не считая других 7000 полицейских, солдат и гражданских лиц, находившихся в этих лагерях, когда их расформировывали (а откуда известно, что эти солдаты не появились? И потом, разве полицейские и гражданские обязательно должны были вступить в польскую армию? — Авт.).

Посол Кот и генерал Андерс, обеспокоенные таким положением дел, обратились к компетентным советским органам с просьбой выяснить и сообщить о судьбе польских офицеров из вышеупомянутых лагерей.

В беседе с господином Вышинским, народным комиссаром иностранных дел2, посол Кот 6 октября 1941 г. спросил, что случилось с пропавшими офицерами. Господин Вышинский ответил, что все военнопленные были освобождены из лагерей и, следовательно, в настоящее время свободны.

В октябре и ноябре в беседах с премьером Сталиным, господами Молотовым и Вышинским посол время от времени возвращался к вопросу о военнопленных и настаивал на предоставлении ему списков, которые велись советским правительством тщательно и детально».

Обратите внимание: господин Кукель не говорит, что ответили на запрос посла Сталин и Молотов, а также какой ответ был получен из «компетентных органов». Интересно, почему?

Естественно, списки им бы никто не предоставил. Польское правительство, даже помирившись с советским, любовью к нему не прониклось. Какие отношения между ними были до 22 июня, иллюстрирует вскользь брошенная советским вождем фраза на встрече с послом эмигрантского правительства Котом 18 ноября 1941 года.

«Тов. Сталин заявляет, что мы освободили всех поляков, даже тех, которые в качестве агентов Сикорского прибывали в СССР взрывать мосты и убивать советских людей».

Клевета, говорите? Однако посол отнюдь не отрицал эту клевету и лишь смущенно заметил, что «эти люди являются наиболее надежными, и в данной обстановке на них тов. Сталин может больше всего рассчитывать».

Никто не смог бы предсказать, в какую сторону в следующий момент времени снесет польское правительство. Кроме прочего, оно было тесно связано с британскими властями и, следовательно, с британской разведкой. Не говоря уже о том, что Гитлеру по наследству досталась изрядная часть мощной польской разведки, работники которой были связаны тысячами нитей с польскими эмигрантами. Нет, списков полякам никто бы не дал — облегчать работу вербовщикам иностранных спецслужб наше правительство не собиралось. Кто изъявит желание вступить в польскую армию — тот и изъявит, а остальные самим пригодятся.

Но списки списками — а Сталин и Молотов должны были как-то отреагировать на вопрос посла. Между тем об их реакции или отсутствии таковой в коммюнике не говорится ни слова.

Что касается «компетентных органов» — здесь та же история. Не ответить на письменный запрос, тем более из дипломатических кругов, они не могли. Что было в ответе из НКВД? Отписка? Тогда почему г-н Кукель ее не приводит? Или там честно было сказано, что эти люди пропали без вести летом 1941 года в районе Смоленска? Тогда в чем причина обращения к Международному Красному Кресту? Ведь это только в специфическом катынском пространстве Германия и СССР были равно подозрительны по части геноцида, а в реальном мире практику геноцида по отношению к полякам проводила только одна сторона.

«3 декабря 1941 г. во время своего визита в Москву премьер-министр Сикорский в беседе с премьером Сталиным также сделал акцент на необходимости освобождения всех польских военнопленных и, не получив списки с ними от советских властей, вручил по этому поводу премьеру Сталину предварительный список из 3845 офицеров, который успели составить содержавшиеся вместе с ними военнопленные. Премьер Сталин заверил генерала Сикорского, что указ об амнистии носил всеобъемлющий характер, что он распространялся как на военных, так и на гражданских лиц, и что советское правительство освободило всех польских офицеров.

18 марта 1942 г. генерал Андерс вручил премьеру Сталину дополнительный список на 800 польских офицеров. Тем не менее, ни один из упомянутых офицеров не вернулся в польскую армию.

Ни польское правительство, ни польское консульство в Куйбышеве никогда не получало ответа о приблизительном местонахождении пропавших офицеров и других заключенных, которых депортировали из трех упомянутых выше лагерей».

Кукель говорит правду: сообщить даже о приблизительном местонахождении пропавших офицеров советское правительство не могло, поскольку сведений таких не имело. Их просто не было нигде — ни в наших лагерях, ни в немецких. А потом их нашли мертвыми на территории, занятой немцами, которые вот уже три с половиной года упражнялись в геноциде «расово неполноценных».

И какой же вывод делает из этого господин министр?

«Мы привыкли ко лжи германской пропаганды и понимаем цель ее последних разоблачений. Однако ввиду обильной и детальной германской информации касательно обнаружения тел многих тысяч польских офицеров под Смоленском и категоричного утверждения, что они были убиты советскими властями весной 1940 г., возникла необходимость расследования обнаруженных массовых захоронений компетентным международным органом, таким, как Международный Красный Крест. Таким образом, польское правительство обратилось к Красному Кресту, чтобы он направил делегацию туда, где, как считается, были казнены польские военнопленные».

Говоря простым языком, тут сказано следующее: мы знаем, что Геббельс лжец, понимаем, что немцам надо отмазаться от массовых убийств тысяч людей, но поскольку они кричат очень громко и уверенно — то, может быть, это все же русские, а?

Как видим, для поляков это была задачка с двумя неизвестными.

Сталин и поляки

Давайте займемся теперь привычным и скучным делом — проверкой. Встречи Сталина и его разговоры дотошно записывались. Что там конкретно говорилось о пленных поляках?

Из записи встречи Сталина с послом польского эмигрантского правительства Котом. 14 ноября 1941 г.

«Посол просит исполнить текстуально указ об амнистии, автором которого является тов. Сталин, и освободить тех из поляков, кто еще не освобожден. Не освобождены, главным образом, офицеры, а они необходимы для польских войск...

Тов. Сталин отвечает, что он разберет это дело. Может быть, с этими офицерами произошел такой же случай, как с бывшим комендантом Львова генералом Ландвером. Еще недавно этот генерал приезжал в Москву, ему предлагали освободить его с тем, чтобы он жил в СССР. Он же исчез и, как оказалось, перешел советскую границу и ушел в Румынию. Тов. Сталин просит дать ему список поляков, которые, по мнению посла, еще не освобождены.

Кот. отвечает, что он дал уже тов. Вышинскому небольшой список Подробные списки есть у комендантов лагерей в Старобельске, Осташкове и Козельске, где находились польские офицеры...»3.

После этого, а может быть, и перед этим, получив от Вышинского первый список, Сталин должен был дать НКВД поручение — предоставить информацию о поляках, находившихся в СССР. Известно, что такая справка была ему предоставлена 3 декабря 1941 года, а была ли она первой, второй или пятой — неясно. Но 3 декабря от начальника Управления по делам военнопленных Сопруненко на имя начальника 2-го отдела ГУГБ Федотова по ВЧ передается справка, где совершенно точно указано, сколько было военнопленных (кстати, не 181 тысяча, а 130 тысяч человек) и куда они делись. Пунктом пятым там идет: «отправлено в распоряжение УНКВД в апреле-мае 1940 г. через 1-й спецотдел 15131 чел. К записке приложены три справки — по Козельскому, Старобельскому и Осташковскому лагерям. Учитывая, что в тот же день состоялась встреча Сталина с послом и командиром польской армии генералом Андерсом, ясно, для чего предназначалась информация.

Из записи разговора Сталина с Котом и Андерсом. 3 декабря 1941 г.

«...Тов. Сталин отвечает, что амнистия у нас была всеобщей. Возможно, что некоторые поляки, освобожденные из лагерей, не могли выехать из-за транспортных трудностей. В настоящее время ни в тюрьмах, ни в лагерях, ни в ссылке нет поляков, кроме, конечно, уголовных или связанных с немцами.

Генерал Андерс говорит, что в настоящее время в лагерях есть еще неосвобожденные поляки. К нему приезжают все время лица, освобождаемые из лагерей, которые рассказывают о том, что в лагерях еще остается много поляков.

Тов. Молотов отвечает, что если эти поляки приезжают, значит, они освобождены.

Андерс говорит, что начальники лагерей постепенно освобождают поляков и много поляков еще находится в заключении. Дело в том, что освобождение поляков сорвало бы выполнение тех планов работ, которые стоят перед начальниками лагерей. Поэтому начальники лагерей предпочитают не освобождать поляков. Андерс передает тов. Сталину список поляков, которые, по его сведениям, все еще находятся в лагерях.

Тов. Сталин обещает еще раз проверить этот вопрос и уладить дело»4.

Этот вопрос обсуждался как минимум до весны 1942 года, когда было принято решение о выводе армии Андерса в Иран. Кроме посреднических переговоров в Москве и Куйбышеве, судьба польских военнопленных была предметом нескольких дискуссий в Лондоне между министром Рачинским и послом Богомоловым. 28 января 1942 г. Рачинский от имени польского правительства вручил ноту советскому послу, привлекая его внимание к тому болезненному факту, что несколько тысяч польских офицеров еще не найдены.

Из ноты МИД польской республики, врученной послу СССР при польском правительства в Лондоне А.Е. Богомолову. 28 января 1942 г.

«...Согласно сведениям, полученным польским правительством, освобождение польских граждан, находящихся на территории СССР в трудовых лагерях и других местах заключения, не было полностью осуществлено... По этому вопросу я имею честь упомянуть, в частности, прискорбный факт, что из общего количества офицеров и солдат5, зарегистрированных в лагерях военнопленных в Козельске, Старобельске и Осташкове, до сего момента не были освобождены: 12 генералов, 94 полковника, 263 капитана и около 7800 офицеров низших рангов. Имеются основания подчеркнуть, что розыски, произведенные в Польше и в рейхе, позволили установить с уверенностью, что военные, о которых идет речь, не находятся сейчас ни в оккупированной Польше, ни в лагерях военнопленных в Германии. Согласно дошедшим до нас отрывочным сведениям, часть пленных якобы находятся в очень тяжелых жизненных условиях на островах Франца-Иосифа, Новой Земли и на территории Якутской Республики по берегам р. Колымы».

Последняя фраза — явный пересказ каких-то сплетен. А вот предпоследняя — очень интересна. С какой стали польское правительство вдруг принялось искать офицеров, находящихся в советском плену, в Польше и в немецких лагерях? Зачем это делать, если не имеешь оснований полагать, что они могли попасть в руки немцев?

Еще раз этот вопрос всплыл 18 марта 1942 года на встрече Сталина с генералом Андерсом.

«Андерс заявляет, что он пополнил список офицеров, которых поляки не могут найти, и передает этот список тов. Молотову.

Приняв список, тов. Молотов говорит, что офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не были обнаружены.

— Они ушли из СССР, — говорит тов. Сталин.

— Куда? — спрашивает Андерс.

— Неизвестно, — говорит тов. Сталин. — Вам лучше знать.

...

— Часть польских офицеров находилась в лагерях на Украине, — говорит тов. Сталин. — При наступлении немцев они разбежались. Много поляков в Венгрии, в Турции...»6

Знал ли Сталин о том, что на самом деле разыскиваемые офицеры пропали без вести в районе Смоленска? Ну не надо о нем так уж плохо думать — конечно знал! Знал еще 3 декабря совершенно точно, а возможно, и раньше. Тем не менее делал вид, что ему ничего не известно. Почему? По-видимому, у него были какие-то соображения. Например, не дать повода для антисоветской кампании. Какие это были бы роскошные газетные заголовки: «Советы бросают пленных поляков на произвол судьбы!», «Большевики подарили десять тысяч польских офицеров Гитлеру!» А на нет, как говорится, и суда нет. Польское правительство через своих агентов перешерстит Польшу и немецкие лагеря, отыщет этих людей, и вопросы отпадут сами собой.

Кстати, любопытно, что в польской записи разговора этих строк почему-то нет...

Есть и более интересные вопросы. Например, о том, что пропавшие офицеры были отправлены в район Смоленска, Сталин знал от НКВД. А вот откуда об этом узнало польское правительство?

Принято думать, что это стало известно от других пленных офицеров, отправленных из тех же лагерей в Грязовецкий лагерь. Но едва ли так — к декабрю 1941 года эти офицеры были уже зачислены в армию Андерса и тщательно опрошены. Они сообщили фамилии своих товарищей по плену, но не район, куда их отправили — им не положено было это знать. Могли выяснить случайно? Могли. Но не выяснили.

Почему мы так в этом уверены? По очень простой причине. В этом случае генерал Андерс, передавая Сталину составленный список пропавших офицеров, просто обязан был упомянуть, что, по его сведениям, их вывезли в район Смоленска, и они могли оказаться у немцев, на оккупированной территории. Ничего подобного сказано не было — стало быть, не знал. Ибо если знал и не упомянул, то нам придется предположить, что катынская провокация готовилась еще осенью 1941 года — а это все же маловероятно.

Не знали об этом поляки и в начале марта 1942 года — в связи с пропавшими офицерами упоминались самые фантастические места, вроде Земли Франца-Иосифа, но Смоленск опять не прозвучал.

А спустя год генерал Кукель назвал не только Смоленск, но и точную, на уровне десятков человек, численность военнопленных во всех трех лагерях — Козельском, Старобельском и Осташковском. Опросом четырехсот выживших офицеров поляки получить ее не могли, поскольку в этом случае данная информация всплыла бы уже в ноябре 1941 года. Так откуда они узнали?

Этой информацией владело, естественно, советское правительство. А еще ею могли владеть немцы, которые, имея в своем распоряжении восемь тысяч пленных, получили возможность путем опроса установить численность лагерей, откуда те прибыли, и еще многое другое.

Вот и интересно: от кого про Смоленск узнал генерал Кукель — от наших или от немцев? Если от последних, то польское правительство становится прямым участником геббельсовской провокации. Если от первых, то господа лондонские поляки — просто запредельные подлецы.

Но мы все же думаем, что «раскололись» наши. Почему? Дело в том, что есть один момент, который немцы отразили неправильно, а поляки — верно.

Германцы, исходя из каких-то своих источников, утверждают, что отправка пленных происходила в марте — апреле 1940 года (в первом сообщении назывались вообще февраль — март). Между тем в справке НКВД указаны другие сроки: апрель — май, их же называет и генерал Кукель.

Косвенно ошибка немцев служит еще одним доказательством фальсификации — ну да доказательств и без того хватает. Ребята Геббельса, даже узнав из коммюнике Кукеля об этой неточности, ничего не могли исправить — бумаги были не только уже отсортированы и разложены по карманам покойников, но и вошли во множество протоколов. Да и к чему суетиться — ведь в то время нельзя было точно сказать, чья дата верна. А если гадать, кто именно ошибается, то ошибочными должны быть данные поляков — они ведь, по их утверждениям, получили их опросом уцелевших военнопленных, то есть основывались на ненадежной человеческой памяти, а гитлеровцы — на документах. И лишь совсем недавно опубликованные документы НКВД показали, что правы все же поляки.

Почему же немцы ошиблись? По-видимому, охрана захваченных лагерей сумела уничтожить документацию, и фашисты исходили из устных показаний пленных поляков. А дальше произошла самая обычная накладка. Едва ли пленные год спустя могли точно указать дату перевода. Скорее всего, они судили по погоде, а климат в России холоднее, чем в Польше. Вот вам и объяснение сдвига на месяц: наш апрель жители более теплого климата вполне могли воспринимать как март.

А вот почему не ошибся генерал Кукель, если он ориентировался на те же показания пленных, которых к тому же было в 20 раз меньше? Кто сообщил польскому правительству верные данные?

Кто, если не Сталин?

Но если лондонские поляки знали, куда делись пропавшие офицеры, то заявление о том, что их могли расстрелять наши, было нестерпимо оскорбительно для советского правительства.

Разве не так?

Разрыв

Коммюнике Кукеля у нас напечатано, а вот датируемое 17 апреля заявление польского правительства найти на русском языке не удалось. Даже странно: это ведь более важный документ, чем коммюнике — а вот поди ж ты. Однако на английском языке оно существует, а стало быть, может быть переведено на русский7.

Заявление польского правительства в изгнании. 17 апреля 1943 г.

«Нет поляка, который не был бы глубоко потрясен раскрытием под Смоленском братских могил польских офицеров, след которых затерялся в Советской России и которые пали жертвой массового убийства.

Польское правительство поручило польскому послу в Швейцарии обратиться в Международный Красный Крест в Женеве с просьбой направить делегацию, которая могла бы на месте установить истинное положение дел. Желательно, чтобы результаты расследования, произведенного учреждением, которому будет поручено рассмотреть дело и установить, на ком лежит ответственность, были немедленно обнародованы.

В то же самое время, однако, польское правительство отказывает немцам в любом праве использовать это преступление в собственную защиту. Глубоко лицемерное негодование немецкой пропаганды не скроет от мира много жестоких преступлений, которые продолжают совершаться против польских людей.

Польское правительство помнит такие факты, как: удаление польских офицеров из лагерей военнопленных в Рейхе и последующий расстрел их за якобы политические преступления, которые относились еще к довоенному времени; массовые аресты офицеров запаса, высланных впоследствии в концентрационные лагеря... Из Кракова и одних только соседних с ним районов 6000 человек было выслано в июне 1942; обязательная вербовка в немецкую армию польских военнопленных с территорий, незаконно присоединенных к Рейху; насильственная воинская повинность приблизительно 200000 поляков с тех же самых территорий, и расстрел семей тех, кому удалось убежать;

уничтожение полутора миллионов человек в концентрационных лагерях; недавнее заключение 80000 человек военного возраста, чиновников и мужчин, и их пытки и убийства в лагерях Майданек и Треблинка.

Не для того чтобы дать возможность немцам заявить наглые претензии и изобразить из себя защитников христианства и европейской цивилизации, Польша приносит огромные жертвы, борясь и вынося страдания. Кровь польских солдат и польских граждан, везде, где она пролита, взывает об искуплении к совести свободных народов мира. Польское правительство осуждает все преступления против польских граждан, w «е дает сделать на них политический капитал тем, кто сам повинен в подобных преступлениях»8.

Теперь понятно, почему за двадцать лет обсасывания катынской темы этот документ приводят только в цитатах. Из него совершенно недвусмысленно следует: польское правительство априори, без какого бы то ни было расследования, считает, что поляки в Катыни были уничтожены русскими. История катынского расстрела снова стала задачей с одним неизвестным.

Кого-то еще удивляет, что Сталин почувствовал себя оскорбленным?

19 апреля в «Правде» появилась передовая статья, озаглавленная: «Польские сотрудники Гитлера». О ее стиле и содержании любому, кто прочел предыдущие страницы, догадаться нетрудно. Наши ругали немцев и поляков, ругали много и темпераментно. А вот сообщение ТАСС, опубликованное 21 апреля, было выдержано совсем в ином ключе:

«Появившееся 18 апреля заявление правительства г. Сикорского... не улучшает, а ухудшает дело, так как оно солидаризируется с вышеуказанным провокационным коммюнике польского министерства национальной обороны и помогает тем самым немецким оккупантам прикрывать свои преступления против русского и польского народов. Тот факт, что антисоветская кампания началась одновременно в немецкой и польской печати и проходит в одном и том же плане, — этот поразительный факт дает возможность предположить, что упомянутая антисоветская кампания проводится по предварительному сговору немецких оккупантов с прогитлеровскими элементами министерских кругов г. Сикорского...»9

Надо сказать, что у нас возникло такое же впечатление, только в сообщении ТАСС эта мысль выражена более мягко. Мы бы сказали, что эти действия производят впечатление единой кампании, направленной... нет, пожалуй, не на раскол антигитлеровской коалиции, как утверждало советское правительство. Вклад горстки эмигрантов в борьбу с Гитлером был настолько микроскопическим, что ни о каком ослаблении коалиции речи не шло. Хуже от разрыва отношений пришлось только польскому народу: к оккупации добавились еще начавшиеся с того времени кровавые разборки между подчинявшейся Лондону Армией Крайовой и просоветской Армией Людовой, а закончилось все кровопролитным и бесполезным Варшавским восстанием.

А вот первым кирпичиком нового, уже послевоенного «санитарного кордона» вокруг СССР такие действия вполне могли быть. За эту гипотезу говорит то, что союзники провалили катынскую тему на трибунале в Нюрнберге, а потом усиленно раскручивали ее в годы «холодной войны». И это еще очень большой вопрос — кто стоял в те дни за правительством Сикорского: гитлеровская Германия или британское правительство.

Но, конечно, сказать этого вслух Сталин не мог.

В тот же день, 21 апреля 1943 г., советский вождь предупредил союзников о намерении прервать дипломатические отношения с правительством Сикорского и объяснил мотивы этого шага.

Из личного и секретного послания Сталина президенту США Франклину Д. Рузвельту10:

«Поведение польского правительства в отношении СССР в последнее время советское правительство считает совершенно ненормальным, нарушающим все правила и нормы во взаимоотношениях двух союзных государств.

Враждебная Советскому Союзу клеветническая кампания, начатая немецкими фашистами по поводу ими же убитых польских офицеров в районе Смоленска, на оккупированной германскими войсками территории, была сразу же подхвачена правительством г. Сикорского и всячески разжигается польской официальной печатью. Правительство г. Сикорского не только не дало отпора подлой фашистской клевете на СССР, но даже не сочло нужным обратиться к советскому правительству с какими-либо вопросами или за разъяснениями по этому поводу.

Гитлеровские власти, совершив чудовищное преступление над польскими офицерами, разыгрывают следственную комедию, в инсценировке которой они использовали некоторые подобранные ими же самими польские профашистские элементы из оккупированной Польши, где все находится под пятой Гитлера и где честный поляк не может открыто сказать своего слова.

Для "расследования" привлечен как правительством г. Сикорского, так и гитлеровским правительством Международный Красный Крест, который вынужден в обстановке террористического режима с его виселицами и массовым истреблением мирного населения принять участие в этой следственной комедии, режиссером которой является Гитлер. Понятно, что такое "расследование", осуществляемое к тому же за спиной советского правительства, не может вызвать доверия у сколько-нибудь честных людей.

То обстоятельство, что враждебная кампания против Советского Союза начата одновременно в немецкой и польской печати и ведется в одном и том же плане, — это обстоятельство не оставляет сомнения в том, что между врагом союзников — Гитлером и правительством г. Сикорского имеется контакт и сговор в проведении этой враждебной кампании.

В то время как народы Советского Союза, обливаясь кровью в тяжелой борьбе с гитлеровской Германией, напрягают все свои силы для разгрома общего врага свободолюбивых демократических стран, правительство г. Сикорского в угоду тирании Гитлера наносит вероломный удар Советскому Союзу.

Все эти обстоятельства вынуждают советское правительство признать, что нынешнее правительство Польши, скатившись на путь сговора с гитлеровским правительством, прекратило на деле союзные отношения с СССР и стало на позицию враждебных отношений к Советскому Союзу.

На основании всего этого советское правительство пришло к выводу о необходимости прервать отношения с этим правительством...»11

Адресаты повели себя по-разному. Рузвельт ответил в стиле: «Ребята, давайте жить дружно!», выразив надежду, что Сталин имеет в виду лишь прекращение переговоров с правительством Сикорского, а не разрыв дипломатических отношений. Он заявил, что не верит в сотрудничество Сикорского (об окружении ни слова) с нацистами и считает его обращение к МКК ошибкой.

Черчилль был более конкретен.

Из личного и секретного послания от премьер-министра Великобритании У Черчилля Сталину:

«...Мы, конечно, будем энергично противиться какому-либо "расследованию" Международным Красным Крестом или каким-либо другим органом на любой территории, находящейся под властью немцев. Подобное расследование было бы обманом, а его выводы были бы получены путем запугивания... Мы также никогда не одобрили бы каких-либо переговоров с немцами или какого-либо рода контакта с ними, и мы будем настаивать на этом перед нашими польскими союзниками (а что — они собирались вступить с Гитлером в переговоры? Интересно, о чем именно? — Авт.).

...Его (Сикорского. — Авт.) положение весьма трудное. Будучи далеким от прогерманских настроений или от сговора с немцами, он находится под угрозой свержения его поляками, которые считают, что он недостаточно защищал свой народ от Советов (запомните это высказывание хорошенько. — Авт.). Если он уйдет, мы получим кого-либо похуже»12.

Дальше идут уговоры не прерывать отношения с польским правительством.

Тем не менее уговоры не возымели действия. Сталин ответил, что прекращение дипломатических отношений — дело решенное, этого требуют как его товарищи, так и общественное мнение СССР13. Вот только интересно, кому были на самом деле адресованы эти гневные слова и поступки — полякам или более крупным членам антигитлеровской коалиции?

Нота о прекращении дипотношений практически полностью повторяет письма союзникам, за исключением одного абзаца:

«Советскому правительству известно, что эта враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы»14.

И эта фраза выводит нас на совершенно новый виток нашего расследования.

Примечания

1. Катынь. Март 1940 г. — сентябрь 2000 г. Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы. М., 2001. С. 449.

2. На самом деле Вышинский в то время был заместителем наркома.

3. РГАСПИ. Ф. 558, Оп. 11 ед. хр. 354.

4. Катынь. 1940—2000. С. 387—388.

5. Там же. С. 402—403.

6. РГАСПИ. Ф. 558, Оп. 11 ед. хр. 357.

7. Текст заявления польского правительства нашел и перевел историк Юрий Чекалин.

8. http://www.electronicmuseum.ca/Poland-WW2/katyn_memorial_wall/kmw_polish_statement.html

9. Катынь. 1940—2000. Документы. С. 455.

10. Практически такое же письмо получил и Черчилль.

11. Катынь. 1940—2000. С. 455—456.

12. Там же. С. 457.

13. Кто считает, что это не так — пусть напряжет воображение и попробует поставить себя на место людей, у каждого из которых кто-то сражается. Если не получится, есть более близкий пример: посмотреть фильм о Беслане, а потом найти в интернете какую-нибудь статейку, авторы которой объясняют тонкие душевные движения террористов, в стиле «понять — значит простить», и проследить, какие при этом появятся чувства.

14. Катынь. 1940—2000. С. 459.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты