Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава 15. Нюрнбергская ошибка

Еще жив был Гитлер, а британский премьер-министр Уинстон Черчилль в апреле 1945 года распорядился о подготовке плана войны против СССР. Да и американцы форсировали работы над атомной бомбой явно не ради уже фактически разбитой Германии. Ничего нового и неожиданного в этом не было — с какой, собственно, стати западным государствам менять стратегию? Все шло по плану: сперва натравить друг на друга Германию и СССР, потом добить победителя.

Естественно, эти планы не являлись тайной для советского руководства — шила в мешке не утаишь. Более того, если рассматривать вторую половину Великой Отечественной войны как еще и предвоенный период — подготовку к грядущей схватке — то многие действия советского правительства получают новое и интересное освещение...

Считается, что «холодная война» началась с речи, произнесенной Черчиллем 5 марта 1946 года в американском городе Фултоне. Но, по некоторым данным, послевоенные британские планы лежали на столе у Сталина еще до ялтинской конференции. А по большому счету, они были известны еще с предвоенных времен — Британия не имела привычки менять свои интересы, что же касается США, то как нарождающийся американский глобализм мог стерпеть конкурента? Тем более недвусмысленно дающего понять, что он намерен объединить вокруг себя страны, которые должны служить дойной коровой для «золотого миллиарда»?

Катынская тема была неплохим отравляющим веществом в арсенале психологической и идеологической войны, однако существовало препятствие — Нюрнбергский процесс. Чтобы в дальнейшем успешно использовать геббельсовскую провокацию, ее надо было провалить в Нюрнберге. И это вполне удалось. Правда, не без «содействия» советского обвинения, которое было подготовлено из рук вон плохо.

С учетом того, что главным обвинителем от СССР в Нюрнберге был прокурор Украины Роман Руденко, впоследствии отметившийся на ниве фальсификации «дела Берии»1, оно и неудивительно. «Дело Берии» было сляпано не только с редкостным по силе пренебрежением к здравому смыслу, но и чудовищно непрофессионально, что свидетельствует о чисто юридической квалификации автора. Есть данные, что Вышинский после провала в Нюрнберге чуть ли не материл товарища Руденко открытым текстом — но этим дела было уже не поправить2.

В качестве основного доказательства обвинение выставило отчет «комиссии Бурденко». Оно бы и ничего, материал добротный, но советские прокуроры, основываясь на показаниях трех работавших на даче девушек, предъявили обвинение «командиру штаба 537-го строительного батальона подполковнику Аренсу» — как следовало из показаний свидетельниц. Это и стало первой и главной ошибкой, за которую не преминула зацепиться защита3.

«Штамер (защитник Геринга). О событиях в Катыни обвинительное заключение содержит лишь следующее замечание: "В сентябре 1941 г. 11000 пленных польских офицеров были расстреляны в катынском лесу близ Смоленска". Подробности этого дела были оглашены русским обвинением только на заседании 14 февраля 1946 года. Тогда суду был предъявлен документ СССР-54 (этот документ представляет собой отчет ЧГК. — Авт.).

В нем содержатся два утверждения: первое — время расстрела пленных польских офицеров падает на осень 1941 года; второе утверждение заключается в том, что убийство было произведено германским военным органом с кодовым названием "штаб 537-го строительного батальона"».

Как выяснилось на процессе, на самом деле в Козьих Горах стоял не стройбат, а полк связи, командиром его был полковник Аренс (а не подполковник Арнес), который прибыл под Смоленск лишь в ноябре 1941 года. Естественно, защита ухватилась за эти несовпадения и, разматывая дело дальше, легко показала, что расстрел польских офицеров немецкими связистами обвинение доказать не сумело.

Почему так получилось, понять нетрудно. Девушкам при найме на работу как-то забыли представить командование полка и убедиться, что они правильно выучили фамилии и звания. Они, изъясняясь с завхозом на ломаном русско-немецком, постепенно узнавали какие-то имена, и что узнали, то и запомнили, а за два последующих года у них в голове все еще и изрядно перепуталось... Чекисты, допрашивавшие их осенью 1943 года, зафиксировали показания, остальное — не дело НКВД. Но прокуроры должны же головой думать, а если самим трудно, хотя бы с военными проконсультироваться! Ну какие хоть из строителей, хоть из связистов расстрельщики? В эти части набирали солдатиков «третьего сорта», без пяти минут нестроевиков. Оно конечно, огневая подготовка им была положена, но в армии и у повара ружье есть, однако если кто думает, что тому же повару (или связисту) можно приказать, и он профессионально перебьет несколько тысяч человек из пистолета в затылок...

Естественно, это обвинение защита легко отбила. Сам Аренс заявил (и мог доказать) что действительно появился в Козьих Горах лишь в ноябре. До Аренса полком командовал полковник Беденк, против которого и вообще ничего не было. Да и другим названным свидетельницами по именам офицерам обвинение не смогло предъявить ничего.

Казалось бы, это не так важно — кто именно из людей, носивших немецкую военную форму, отдал приказ и кто его выполнял. Не один, так другой, в конце-то концов... Однако, легко отбив обвинения против связистов, защита (при полном благодушии трибунала) перешла в наступление и стала доказывать, что ни польских военнопленных под Смоленском, ни расстрела в Козьих Горах осенью 1941 года не было вообще.

«В качестве момента совершения преступления указывается осень (сентябрь 1941 г.) В качестве места действия указывается Катынский лес. При столь точных указаниях на обстоятельства совершения дела задачей защиты было лишь рассмотреть, выдержат ли эти констатации проверку.

Следующие обстоятельства говорят против того, что соединение 537 или какая-нибудь другая воинская часть, участвовала в преступлениях:

Польские военнопленные, очевидно, попали в руки немцев, находясь в трех лагерях западнее Смоленска. Таким образом, они стали немецкими военнопленными. О захвате их в плен необходимо было сообщить Центральному фронту. Такое сообщение, согласно показаниям свидетеля Эйхборна, не поступало».

Свидетель Рейнгард фон Эйхборн в начале войны был командиром взвода, к концу дослужился до старшего лейтенанта. Служил при начальнике связи группы «Центр» генерале Оберхойзере референтом по телефонной связи.

«Вопрос. Вы что-нибудь слышали о том, что в 25—45 километрах западнее Смоленска находились три русских лагеря для военнопленных польских офицеров и что затем эти лагеря попали в руки к немцам?

Эйхборн. Нет, я никогда не слышал ничего о лагерях для польских офицеров или для польских военнопленных.

Вопрос. Вашему фронту что-нибудь сообщалось о взятии в плен таких польских офицеров?

Эйхборн. Нет, я должен был бы об этом знать, так как я каждый вечер получал сообщения от армий о количестве офицеров, взятых ими в плен за день... не видел такого сообщения ни от армии, которая бы должна была подать это донесение, ни от фронта, который объединил все эти сообщения в своем вечернем донесении... Совершенно невозможно, чтобы столько офицеров попало в руки армии, и она бы ничего не сообщила об этом установленным порядком».

Все правильно, это совершенно невозможно... если речь идет о пленных. Вот только какие у нас основания думать, что немцы посчитали захваченных ими поляков военнопленными? Германия в то время не вела войну с Польшей, эти люди не были взяты во время боев с оружием в руках. Формально они должны были иметь статус перемещенных лиц, которым в графе учета военнопленных просто нечего делать. Нет, их, конечно, могли включить в сводки, чтобы раздуть показатели — а могли и не включить. Тут уж как карты лягут...

Надо сказать, советский обвинитель, полковник Смирнов, быстро понял ошибку и попытался ее исправить. Спасти положение не удалось — но посмотрите, как сразу начал юлить свидетель!

«Смирнов. Переписка между вермахтом, частями армии и между полицейскими высшими инстанциями также проходила через вас?

Эйхборн. Не вся переписка шла через референта по телефонной связи. Ему представлялись только самые важные секретные телеграммы, а не вся переписка, которая пересылалась по почте или с курьером».

Занервничал, однако! Когда его спрашивали о военнопленных, он не отговаривался незнанием, а едва зашла речь о полицейских частях, тут же стал просто маленьким человечком, который совсем мало знает. Но то ли еще будет!

«Смирнов. Известно ли вам, что в сентябре и в октябре 1941 г. в Смоленске находились специальные подразделения, обязанные совместно с частями армии осуществлять так называемую чистку лагерей военнопленных и уничтожение военнопленных?»

И тут в допрос вмешивается, можно сказать, влетает Латернзер, защитник генштаба и ОКВ.

«Латензнер. Господин председатель, я должен решительно возразить против такого допроса. Этот допрос имеет своей целью установить связь между генеральным штабом и ОКВ и командами СД. Таким образом, цель его — обвинить генеральный штаб и ОКВ».

Так-так... это уже очень интересно. Оказывается, военные прекрасно знали, что на подведомственной им территории происходили убийства военнопленных, знали и кто именно ими занимался — «команды СД», иначе говоря, зондер- и айнзатцкоманды — и отчаянно отмазываются он дел этой структуры. Оно и неудивительно: военные, даже отдававшие и выполнявшие преступные приказы, имели неплохие шансы уйти от смертной казни, если сумеют доказать, что были «только солдатами», и вообще избежать любой кары, если удастся отмазаться от «преступных приказов». А вот вся деятельность на оккупированной территории СС и СД пахла петлей, причем прямо сейчас. Так что ничего удивительного, что как только заходила речь об СД, офицеры вермахта мгновенно слепли и глохли: ничего не видели, ни о чем не слышали...

«Смирнов. Поскольку через вас проходила вся секретная переписка, то есть все секретные телефонограммы — встречали ли вы в числе этих телефонограмм сообщения так называемой первой айнзатцгруппы "Б"? Это так называемая первая команда. И далее сообщения зондеркоманды, которая заготовлялась впрок до лучших времен и дислоцировалась пока в Смоленске, или зондеркоманды "Москва", которая должна была осуществлять массовые убийства в Москве?

Эйхборн. Такие сообщения не попадали в мои руки... Если в районе Центрального фронта оперировали такие команды, то они имели свои радиостанции. Только позднее эти органы создали свою телеграфную связь, которая шла через телеграфный узел фронта. Но это было потом...»

Однако вспомнить все же пришлось — если не свидетелю, то судьям. Советский обвинитель предъявил трибуналу документ под рабочим названием «СССР-3» — «Особые директивы гитлеровского правительства об уничтожении военнопленных».

«Смирнов. Этот документ датирован: "Берлин, 29 октября 1941 года". Он имеет гриф "Секретно. Государственной важности"... В графе "Основание" имеется ссылка на распоряжения от 17 июля и 12 августа 1941 года. Я оглашу несколько коротких абзацев. Начинаю цитату с абзаца первого: "В приложении пересылается директива по проведению чистки постоянных и пересыльных лагерей русских военнопленных и гражданских лиц в ближайший тыл. Эти директивы разработаны совместно с главным штабом сухопутных сил. Главный штаб сухопутных сил уведомил начальников тыла, а также окружных комендантов лагерей военнопленных и комендантов пересыльных лагерей. Оперативные отряды тотчас же выделяют специальные команды под руководством офицеров СС. Численность — в зависимости от размера лагерей, находящихся в их районах. Приказываю командирам немедленно начать свою деятельность в лагерях... Особенно подчеркиваю, что оперативные приказы № 8 и 14, а также добавочные распоряжения к ним должны быть в случае неминуемой опасности уничтожены"».

Коль скоро авторы директивы ссылаются на распоряжения трехмесячной давности, стало быть, это не первая такая акция. Поскольку для «чистки» выделяются специальные команды под руководством офицеров СС, стало быть, речь идет не об освобождении пленных, а совсем наоборот. А для Смирнова (и для нас тоже) главное здесь — то, что зондеркоманды (и айнзатцкоманды также) действовали совместно с вермахтом. Впрочем, иначе они и не могли.

По этому поводу петербургский историк, специалист по истории Третьего Рейха Сергей Кормилицын говорит:

«Проведение подобного рода "зачисток" было прерогативой СД, это факт общепризнанный. Понятно, что война есть война, и солдаты вермахта вполне могли повесить партизан, расстрелять пленных, если они мешали в пути и пр. Но массовые расстрелы — это для вермахта перебор. Именно за такие вот штуки серомундирники — солдаты вермахта — не любили солдат айнзатцкоманд. Не любили смертно. Потому, в первую очередь, что не раз на опыте убедились, каково оказаться в населенном пункте после того, как там побывали их черномундирные "коллеги". Если в обычном порядке подразделение вермахта могло надеяться на относительно мирный прием, то после знакомства с айнзатцгруппами местное население встречало немцев как безусловных и однозначных врагов, уже продемонстрировавших свое истинное лицо.

Что же происходило в Катыни? Скорее всего, в расположении 537-го полка как раз и было расквартировано одно из подразделений СД. Это было нормальной практикой, так как айнзатцгруппы являлись подразделениями оперативными, своей системы обеспечения, сравнимой с армейской, не имели и, будучи направлены для выполнения карательных задач, должны были располагаться на базе уже расквартированных на месте подразделений. А расположиться в полку связи было очень комфортно. Нетрудно представить, какой лагерь оборудовали для себя связисты, располагавшие всей необходимой строительной техникой и находящиеся вдали от зоны активных военных действий. Устроившись в этом лагере, айнзатцгруппа выполнила поставленную перед ней задачу по уничтожению военнопленных, после чего отбыла из расположения части...»

В общем-то, с этого момента советские прокуроры перестали обвинять связистов в том, что они расстреляли поляков. Однако те продолжали настаивать, что вообще ничего не знали и не слышали о расстреле. Впрочем, легко можно понять их стремление держаться подальше от этих дел.

«Смирнов. Почему вы считаете возможным с такой определенностью утверждать, что не было донесений об убийствах поляков? Ведь убийства польских военнопленных, это — зондеракции, сообщения о которых должны проходить через вас?

Эйхборн. Я ответил... что, если бы в районе расположения 537-го полка связи были совершены такие убийства, то я, несомненно, узнал бы о них...

Вопрос. По утверждению обвинения, расстрел 11 тысяч польских офицеров должен был происходить в сентябре 1941 года. Я спрашиваю вас, считаете ли вы возможным, исходя из условий местности, чтобы такие массовые расстрелы и погребение происходили в непосредственной близости от штаба полка, причем так, чтобы вы об этом ничего не знали?

Эйхборн. Приготовления к переезду штаба фронта в Смоленск проходили весьма интенсивно. Мы направили туда много отрядов связи, чтобы хорошенько все оборудовать. Прокладывая кабели и провода, эти отряды исходили всю местность. Невозможно, чтобы как раз в этом месте произошло что-нибудь подобное и об этом не стало известно полку, а вместе с тем — и мне»4.

Ему вторит генерал Оберхойзер:

«Вопрос. Зная эту местность, вы считаете возможным, что именно здесь были погребены 11000 поляков, которые якобы были расстреляны с июня по сентябрь 1941 г.?

Оберхойзер. Я считаю это совершенно невозможным на том основании, что если бы командир знал об этом, он никогда бы не выбрал для своего штаба место по соседству с 11000 трупов».

Да, конечно. Если у него на примете есть выбор из нескольких подходящих зданий, а из могилы при каждом дожде выступают конечности расстрелянных. А если зданий, в которых можно устроиться с комфортом, не так много, а могила достаточно глубокая и неудобств соседям не причиняет — то почему нет? Тем более задерживаться здесь штабные не предполагали — фюрер обещал немецкой армии, что зимовать та будет в Москве. А вообще-то, учитывая, что немцы любили хоронить своих собственных покойников на центральных площадях городков и сел, а тех, кого убивали сами, тоже не трудились увозить для похорон подальше от населенного пункта, к мертвым телам эта нация относится философски. Наивные какие-то аргументы, дамочкам в гостиных голову морочить...

В общем, катынский расстрел в приговор не вошел. Этот факт стал впоследствии козырем в руках сторонников «версии Геббельса» — видите, даже нюрнбергский трибунал признал, что поляков расстреляли большевики! Хотя на самом деле трибунал признал всего лишь, что в расстреле не виноват стоявший в Козьих Горах полк связи, само обвинение которого изначально было глупостью. И более — ничего! Почему?

А потому, что в хронологии событий есть «черная дыра» протяженностью в два месяца, и что происходило в это время в Козьих Горах, ни один из свидетелей не знал. Да и с географией тоже не все так, как принято думать. Вот скажите — вас не удивляет, что в густонаселенной местности, почти в пригороде Смоленска, свидетели из местных ограничиваются почему-то жителями деревни Новые Батеки? Неужели там не было других населенных пунктов? А если были — то куда они делись из «катынских» документов?

...В Козьих Горах стояли не простые связисты. 537-й полк связи обеспечивал нужды штаба Центрального фронта (то есть группы армий «Центр»). Его командир находился в подчинении непосредственно у генерала Оберхойзера, начальника связи фронта, а временно — еще и у коменданта города Смоленска.

Согласно показаниям Аренса, штаб полка действительно квартировал на даче НКВД, которую немцы называли «Днепровский замок». В двух километрах к востоку размещалась первая рота, занимавшаяся телефонной и телеграфной связью, примерно в трех километрах к западу — радиорота. То есть народу в лесу хватало.

«Аренс. На расстоянии радиусом в 1 км от штаба полка не было ни одного здания. Этот большой двухэтажный дом в 14—15 комнат с ванными, кино, тиром, гаражом, санпропускником5 и т. д. был очень подходящим для штаба полка...

Вопрос. Скажите, вблизи не было штабов более крупных соединений?

Аренс. Здесь находились также... штаб фронта, штаб авиационного корпуса и отдельные штабы управлений. Затем уполномоченный по вопросам железнодорожного транспорта армейской группы в специальном поезде в Гнездово».

Ну вот, теперь наконец понятно, почему местным жителям было строго-настрого, под страхом расстрела, запрещено входить в лес, почему работавшие в штабе женщины могли передвигаться только по специальным тропинкам и с сопровождением. Дело вовсе не в том, что немцы-де хотели окружить расстрелы какой-то особой секретностью — они редко когда заморачивались в этих случаях соблюдением тайны. Секретность была связана вовсе не с польскими офицерами, а с тем, что в лесу находился полк связи, обслуживавший штаб группы «Центр». Это также объясняет, почему среди допрошенных свидетелей нет жителей станции Гнездово, других деревушек неподалеку, а только Новых Батеков. Русское население, проживавшее возле таких объектов, обычно отселялось, за исключением некоторого количества людей для черной работы — по-видимому, по этой причине и сохранили деревушку Новые Батеки.

В штабе полка, по словам Аренса, было два-три офицера и около 18—20 унтер-офицеров и рядовых, а также четверо «добровольных помощников» — русских на немецкой службе, так называемых «хи-ви», и русские женщины, которые время от времени сменялись.

Полковник утверждал, что лес не был оцеплен и дорога открыта для проезда, и что иначе невозможно «при том оживленном движении, которое было на этой дороге». Если он имеет в виду шоссе — то в этом никто и не сомневается. Россия — не Германия, если перекрыть единственное на всю округу приличное шоссе, то получится такая диверсия, что и партизан не надо. Но если речь идет о лесных дорогах, то уж тут позвольте ему не поверить. Никто бы не разрешил местным крестьянам, среди которых вполне могли оказаться партизанские разведчики, гулять в непосредственной близости от такого секретного объекта, как штаб полка связи. Да и машины наверняка проверялись.

Про лагеря польских пленных Аренс ничего не знал и, как он говорил, за все время пребывания в России не видел ни одного поляка. Про уничтожение польских офицеров он тоже не слышал, в чем нет ничего удивительного — армейских связистов в известность о таких акциях не ставили.

Впрочем, как выяснилось буквально через пять минут допроса, о расстрелах полковнику все же было известно.

«Аренс Вскоре после моего прибытия один из солдат обратил мое внимание на то, что в одном месте на холмике стоит березовый крест. В это время все было занесено снегом, но я сам видел этот березовый крест.

После этого, в 1942 году, я постоянно слышал от своих солдат, что здесь, в нашем лесу, якобы когда-то происходили расстрелы. Я не обратил вначале на это внимания. Однако летом 1942 г. об этих разговорах было упомянуто в приказе группы войск генерала Герсдорфа. Причем генерал сказан мне, что он также знает об этих слухах.

Вопрос. Потом выяснилось, что эти рассказы были правдивыми?

Аренс. Да, они оказались правдивыми. Я чисто случайно установил, что здесь действительно находилось какое-то место захоронения. Обнаружил я это зимой 1943 года, в январе или феврале. Дело было так: я случайно увидел в этом лесу волка. Сначала я не поверил, чтобы это действительно мог быть волк. Пошел по его следам и увидел разрытую могилу на этом холме с березовым крестом. Я попросил определить, какие кости там были. Врачи сказали, что это кости человека. Я сообщил об этом офицеру, ведавшему погребениями и могилами, так как я думал, что мы имеем дело с могилой погибших бойцов; таких могил было много вокруг нашего расположения».

Ну и что? А ничего. Свидетель нисколько не кривит душой. Слухи о расстрелах наверняка ходили и в конечном итоге оказались правдивыми, а точное значение слова «когда-то» трибунал не уточнял. Крест? А что — крест? Какие основания считать, что он поставлен в 1940 году в память о польских офицерах, а не в июле 1941-го над могилой советских солдат, которых местные жители после боев нашли и похоронили в этом лесу? Тем более, польские рвы волк бы не разрыл — он все же некрупное млекопитающее, а не экскаватор.

Потом к Аренсу пришел доктор Бутц и сообщил, что в лесу, на основании имеющихся слухов, будут произведены раскопки, и после иногда навещал полковника в его комфортабельном «замке» и рассказывал о ходе работы, точно так же, как рассказывал и всему остальному миру. Едва ли полковник мог знать об этом деле что-то еще. Почему? Да потому, что связисты не были в восторге от такого соседства. В их уютном обжитом леске все время толкалась куча народу, ездили машины, приходилось делиться жилплощадью с прибывающими делегациями, а уж какой запах шел от могил... Так что раскопками они старались интересоваться как можно меньше и обходить их самым дальним из всех возможных путей. Аренс помнил, что там вроде бы работали какие-то пленные, но когда и сколько — не мог сказать. То, что туда «со стороны» привозили трупы, его офицеры не докладывали — однако связисты вряд ли совали нос в приезжавшие на раскопки грузовики. А один из главных вопросов: когда начались работы, в начале или в конце марта, ему не задали, а если бы и задали, то он наверняка бы не вспомнил: зима, снег, попробуй запомни, какой месяц на дворе...

Зато из его показаний внезапно выяснилось, почему не выселили из леса семью Киселева. Аренс упомянул о местных жителях, муже с женой — они жили неподалеку и занимались пчеловодством, которым, кстати, увлекался и сам полковник. Такое соседство стоило того, чтобы его поберечь.

В конце весны 1943 года Киселев будто бы рассказал Аренсу, что поляков расстреляли весной 1940-го. Ничего удивительного — что еще он мог рассказать немецкому офицеру, не опасаясь, что его рассказ дойдет до ушей «кураторов» из ГФП, и его снова начнут обрабатывать дубинками?

Что более важно, Аренс вспоминает, что часть леса, которую они называли «Катынской рощей», площадью примерно в 1 кв. километр, была огорожена. К сожалению, никто не спросил, каким образом. Деревянная ограда указывала бы на русских — уже в наше время выяснилось, что места расстрелов и захоронений НКВД огораживались сплошными заборами6, колючая проволока — на немцев. Но — не спросили...

Теперь о хронологии. Как выяснилось, сперва дача НКВД была занята авангардными частями, потом сюда пришел передовой отряд полка связи, и затем уже сам полк.

«Эйхборн. Штаб 537-го полка всегда менял свое расположение вместе со штабом фронта и находился поблизости от штаба фронта. Передовые отряды полка прибывали на новое место еще раньше и устанавливали связь.

Вопрос. Где был расположен штаб полка?

Эйхборн. Штаб 537-го полка связи был расположен в так называемом Днепровском замке.

Вопрос. А где находился передовой отряд этого полка?

Эйхборн. Передовой отряд мог быть тоже расположен в этом доме, во всяком случае, часть отряда, чтобы занять это здание для штаба полка.

Вопрос. Вы знаете, кто командовал этим передовым отрядом?

Эйхборн. Отрядом командовал лейтенант Ходт.

Вопрос. Когда этот отряд прибыл в Катынь?

Эйхборн. Смоленск пап примерно 17 июля 1941 года. Так как штаб фронта хотел расположиться непосредственно около Смоленска, он сразу же после занятия Смоленска занял этот район, подыскав для себя подходящую штаб-квартиру. Как только тот район был занят штабом фронта, т. е. во второй половине июля 1941 года, этот отряд прибыл туда.

Вопрос. Итак, с июля 1941 года по 20 сентября 1941 года там находился передовой отряд?

Эйхборн. Да.

Вопрос. А 20 сентября приехал весь штаб?

Эйхборн. Да...

Вопрос. Вы говорите о штабе армейской группы или о штабе полка связи?

Эйхборн. Я говорю об обоих штабах...

...Вопрос, На каком расстоянии от Днепровского замка вы располагала?

Эйхборн. Приблизительно на расстоянии в четыре-пять километров...»

И Эйхборн, и генерал Оберхойзер, не говоря уже о полковнике Арен-се, прибыли в окрестности Гнездово не раньше 20 сентября и просто не могли знать, что здесь происходило до того. Не могли, да наверняка и не хотели, если были в курсе, как именно на Восточном фронте решались проблемы секретности при строительных работах на особо важных объектах, к числу которых принадлежал и штаб группы армий «Центр».

Естественно, штаб располагался не в палатках посреди чистого поля. И хотя для него не оборудовались бункеры, фронт строительных работ на объекте все равно был достаточно большим, и все они являлись секретными. Само расположение штаба, инженерные сети и, самое главное — системы связи, местонахождение узлов связи и схемы кабельных сетей. Секретность же, как правило, обеспечивалась чрезвычайно просто: стройка велась силами военнопленных, которых после окончания работ уничтожали.

В Смоленске до сих пор бытует местная легенда, что поляков использовали на строительстве бункера для Гитлера, а потом расстреляли. Ставка фюрера там действительно строилась, и даже с небольшим бункером, но происходило это позднее, с октября 1941 по август 1942 г.7., и если там и использовали поляков, то каких-то других, не тех, что были убиты в Козьих Горах (куда-то ведь делись еще 4 тысячи польских военнопленных). Однако и без гитлеровского бункера у нас выстраивается четкая цепочка событий.

В начале июля немцы захватили в Смоленске лагеря, где содержались польские военнопленные. Едва ли за два года отношение Гитлера к полякам так уж сильно изменилось. Когда речь шла об обычных военнопленных, германское правительство опасалось так уж откровенно нарушать Женевскую конвенцию, тем более что можно было нарваться и на ответные меры применительно уже к германским пленным. В основном это касалось англичан, американцев и французов8, однако тень этих опасений падала и на Польшу. Но тут были «неучтенные» поляки, которые пленными формально не являлись — что мешало включить их в операцию «Танненберг», а перед этим использовать на строительстве сооружений для штаба? Тем более что это, по сути, были готовые строительные команды. Ну, а потом, когда площадка для штаба была готова, прибыла айнзатцкоманда, разместилась в занятом передовым отрядом полка комфортабельном «Днепровском замке», сделала свое дело и убыла, предупредив связистов о сохранении секретности.

Прежний командир полка, полковник Беденк, естественно, об этом знал — но его в Нюрнберге не допрашивали. А тех, кого допрашивали, операция непосредственно не касалась, знать о ней им было не положено, а если что и знали — так покажите того идиота, который станет выскакивать с такими откровениями перед трибуналом: поймают на слове, приговорят к смертной казни — доказывай потом, что ты не работал заодно с СД.

В конце сентября в «Днепровский замок» въехал полк связи, при котором крупных расстрелов уже не проводилось. Возможно, достреливали понемногу пойманных по деревням беглецов, но полагать, что это интересовало связистов, могут разве что очень далекие от реальной войны английские и американские юристы. Почему? По данным ЧГК, установлено, что в Смоленской области немцы истребили 433 тысячи человек — повторяем, это только установленные ЧГК убийства, не считая тех, которые фиксировали военные, а также тех, о которых никто не знал или некому было рассказать. В такой обстановке выстрелы в лесу могли интересовать немецкого солдата только в одном аспекте: а вдруг это партизаны? Но какие партизаны станут стрелять из пистолета в одном и том же месте с интервалом в несколько минут?

Как видим, все связывается. Если в «версии Геббельса» напрочь отсутствуют как мотив убийства, так и возможность его совершить (хотя бы по причине санитарно-эпидемиологической службы), то здесь все налицо — мотив, возможность, все вписывается в гитлеровские методы работы с «неполноценным» населением, способы соблюдения секретности и даже совпадает по хронологии.

Остается лишь одно маленькое несовпадение — то, что поляки, по утверждениям сторонников версии Геббельса, были одеты в зимнюю форму, что исключает расстрелы в первой половине сентября. Вот только они изначально не могли быть в нее одеты, потому что германо-польская война началась 1-го, а закончилась 17 сентября 1939 года, так что форма на пленных офицерах была, естественно, летней. В сентябре в России дни, а особенно ночи уже далеко не теплые, да и осень в том году была ранней, тем более немцы не имели привычки кормить пленных, а голодный человек мерзнет. Неудивительно, что поляки надели все, что у них было...

Примечания

1. Подробно об этом великом достижении хрущевской юриспруденции можно прочесть в книге: Сухомлинов А. Кто вы, Лаврентий Берия?

2. Впрочем, принимая во внимание то, что Руденко участвовал в юридическом обеспечении хрущевского переворота, а именно Хрущев запустил механизмы, которые впоследствии привели к развалу СССР, стоило бы задуматься и о саботаже. Это все, конечно, малопочитаемая наука конспирология, но задуматься стоит...

3. В этой главе приведены выдержки из стенограммы Нюрнбергского процесса. ГАРФ. Ф-7445. Оп. 1, Д. 64, ед. хр. 1936.

4. Жаль, что обвинитель не спросил, известно ли было свидетелю о массовых убийствах гражданского населения и советских военнопленных.

5. Санпропускник в санатории НКВД?! Это что-то новое и интересное. По-видимому, немцы приняли за него баню.

6. Колючая проволока — заграждение чисто символическое, которое при желании легко преодолеть (особенно ребятишкам). Если, конечно, охране не дано право стрелять на поражение. Естественно, бойцы НКВД такого права не имели, немцы же с местным населением не церемонились, вне зависимости от пола и возраста.

7. http://sirjones.livejoumal.com/1411088.html

8. Что касается советских военнопленных, Гитлер с самого начала открыто заявил, что по отношению к ним никаких конвенций соблюдать не собирается. Что косвенно доказывает: страшные рассказы о «большевистских зверствах» немецкого фюрера не обманули, и он знал, что советское правительство не собирается нарушать международные договоренности по отношению к германским пленным. Косвенно это бьет и по той версии, что Сталин приказал расстрелять польских офицеров в отместку за уничтожение пленных красноармейцев.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты