Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава 17. Перья из хвоста кометы

Любая уважающая себя комета должна обзавестись хвостом. Не стало исключением и «катынское дело». Его «хвост» — это множество мелких свидетельств, возникших уже постфактум. Большая часть — откровенная фантастика, придуманная иногда в развитие провокации, иногда из чистой любви к творчеству, а иной раз самозародившаяся в системе ОГГ — один (одна) гражданин(ка) говорил(а).

К первому можно отнести, например, вытащенный польским исследователем Ежи Лоеком за ушко на солнышко документ о «ликвидации» лагерей в Козельске, Старобельске и Осташкове. Как явствует из этой бумаги, в Смоленске работали части минского НКВД под прикрытием 190-го пехотного1 полка. Из четырех сотрудников, руководивших расстрелами, троих звали: Лев Рыбак, Хаим Финберг и Абрам Борисович2. Правда, эти фамилии сразу же заставляют искать в сенсации следы ведомства доктора Геббельса — это ведь у него как чекист, так непременно и еврей! Ну и, конечно же, выясняется, что документ был найден и опубликован немцами. Они много чего «нашли» и опубликовали, в 90-е годы перестроечные «историки» им помогли — а мы теперь разбирайся, какой приказ изначально был составлен на русском языке, а какой — на немецком и на русский переведен лишь потом3.

Похоже, что из чистой любви к творчеству возникло знаменитое «письмо Пыха», которое пришло в советский МИД в 1953 году. Его автор долго и подробно рассказывает, как приехал в Катынь в качестве секретного сотрудника НКВД, как потом пришли немцы, его вместе с другими поляками расстреляли, и он выбрался из общей могилы. Всё бы ничего, но, во-первых, не вяжется по фактам и датам, во-вторых, в дальнейшем рассказе автора, залетевшего потом в армию Андерса, фигурируют уже тысячи человек, умерших от голода в лагерях польской армии под Красноводском (что не подтверждается ни одним документом), а в-третьих... Одному из авторов в свое время пришлось иметь дело с газетой «Новый Петербург», которая помимо прочего специализировалась на защите «жертв террора психиатров». И наметанный глаз сразу уловил в тексте письма, точнее в его стиле, некий до боли знакомый дух, и если по ходу чтения появится психиатрическая больница... Появилась! Ну что ж... Возможно, Пых и вправду был в Катыни — но в данной ситуации его свидетельство нам ничем помочь не может.

По сетям ОГГ распространялось множество самой разной информации — например, что семь тысяч поляков были погружены на две (!) баржи и утоплены в Баренцевом море. Без утонувшей баржи в рассказах о пленных, попавших в лапы революционеров, обойтись нельзя в принципе, это постоянный элемент фольклора еще со времен французской революции. В данном случае мы имеем дело с вариантом «Титаник суперплюс» (учитывая размеры утопленных корыт) — а так все то же самое.

Тех, кто любит возиться с подобными фактами и свидетельствами, отсылаем к книге Владислава Шведа «Тайна Катыни» — там этого много, сытно и вкусно. У нас — задача другая: проследить развитие провокации. И все же о некоторых моментах, выявившихся позднее, следовало бы рассказать.

Путаница «катынских списков». Сразу же, еще в 1943 году, немцы начали публиковать в польских газетах списки людей, которых будто бы удалось опознать. Проверял ли их кто-нибудь «на местности», то есть в Польше, неизвестно4. Однако некоторые факты пришли к историкам и журналистам «самотеком», а некоторые выявились по ходу изучения советских данных.

Так, например, немцы занимались банальными приписками, причем по мелочам. В списках эксгумированных пропускались номера. По подсчетам российского ученого Валентина Сахарова, пропущенных номеров было 124. Выявлено 59 случаев, когда вместо трупов регистрировались документы или предметы. Существовали в списках и «двойники» — когда под двумя номерами значился один и тот же человек. Таких случаев было немного, но они позволили немцам перейти заветную грань в четыре тысячи человек — по сравнению с заявленным числом в десять тысяч три выглядит как-то уж совсем несолидно.

Но есть находки и поважнее. В «катынских списках», когда в них начали разбираться, оказалось некоторое количество людей, которые содержались в Старобельском и Осташковском лагерях (хотя, как следует из документов, в Смоленск отправляли только пленных из Козельска). Таковых, по данным российского историка Юрия Зори — 543, а по польским данным — 230 человек. Откуда они там взялись?

Первая версия — банальные ошибки. Сличение этих списков, судя по тому, как они составлялись — занятие чрезвычайно увлекательное. В тех, что были напечатаны в 1943 году5, польские фамилии записывались по-немецки, а потом снова переводились на польский язык. Вторые, советские лагерные — те же польские фамилии переводились уже на русский. Но все же так можно перепутать пару десятков человек — однако не пять же сотен, двадцать процентов всех идентифицированных! Это ведь надо, чтобы в другом лагере имелся еще и человек с созвучной фамилией...

Ну и откуда эти люди взялись в Козьих Горах? В рамках версии Геббельса, когда офицеров из Козельска отправили прямым ходом в Смоленск и в яму — надо полагать, из параллельного мира занесло, больше неоткуда. В реальности же, например, так: Берия, когда ему срочно понадобилось заткнуть дырку в железнодорожном строительстве, мог отобрать молодых и трудоспособных из всех лагерей. Кто ему помешает, когда план под угрозой? А потом заключенные из Севжелдорлага поехали в Смоленск. Или же пленных могли перевести туда по какой-либо иной причине.

Оплаканные заживо. Гораздо интереснее другой вопрос: существовали ли люди, которые значатся в списках, но либо погибли в других местах, либо вообще остались живы?

А как же? Конечно!

Мы уже упоминали о польском офицере Марьяне Рудковском, который умер в лагере в Польше, а значился в катынских списках. Были и другие. Ален Деко, например, рассказывает об удивительных открытиях Катерины Девилье.

«В одном из выпусков моего журнала "История обо всем" я привел статью Катерины Девилье "Что я знаю про Катынь"... Необычная судьба: юная француженка накануне войны оказалась вместе с родителями в Польше, а потом поступила на службу в Красную Армию в чине лейтенанта. Ей принадлежит первенство в расследовании катынских захоронений. Об этом она рассказывает в статье. В ней содержатся небезынтересные детали, которые, возможно, способны изменить некоторые, слишком поспешно сделанные выводы...

В апреле 1941 года Катерина Девилье была во Львове. Она узнала, что студенты, заключенные в Брест-Литовской крепости, будут освобождены. В этой же крепости с ноября 1939 года находился ее дядя, и никто ничего не знал о его судьбе. Она разыскала студентов, чтобы что-нибудь разузнать относительно дяди. Увы, о нем они ничего не слышали. В качестве слабой компенсации они рассказали ей о своем товарище по камере, Збигневе Богусском.

Катерина была ошеломлена. Збигнев Богусский! Друг детства! Он служил в польской армии и попал в советский плен в сентябре 1939 года. Его отправили в лагерь польских военнопленных офицеров в Козельск, он бежал, но был пойман и во второй раз попал уже в Брест-Литовскую крепость. Львовские студенты встретили его там в апреле 1941-го. Он рассказывал им "массу пустяков, — пишет Катерина, — вспоминая свое детство и школу, пляж в Сопоте, старую каргу, которая не позволяла воровать конфеты, водяные бомбы...". Неопровержимый вывод: "Несмотря на плохое обращение и частое пребывание в карцере, Збигнев, безусловно, был еще жив в апреле 1941 года"»...

После начала войны Катерина попала на фронт, была ранена, снова воевала... Затем (судя по всему, в 1944 году) она сопровождала делегацию от 1-й польской армии, отправлявшуюся в Катынь.

«"Все осталось так, как было при немцах. На площадке был установлен барак, который играл роль музея. Музея советских зверств, состоящего из экспонатов, отобранных с немецкой тщательностью. Все там было сгруппировано, упорядочено и классифицировано, всюду ощущался невыносимый порядок в стиле Третьего Рейха. Книги с золотыми тиснениями и подписями именитых посетителей из-за рубежа, копии решений, ряд фотографий менее известных гостей — и все это в алфавитном порядке. Бумаги, письма, карандаши, ручки, фотографии, портмоне казненных и фотографии их трупов также в алфавитном порядке. В алфавитном же порядке список жертв Катыни, разделенный на равные промежутки по принципу принадлежности к одному бараку".

И именно тогда Катерина испытала самое глубокое удивление в своей жизни. "В стопке на букву "А" я увидела имя своего дяди, а на букву "Б" — Збигнева Богусского. Збигнева, расстрелянного в марте 1940... и сидевшего в камере Брест-Литовской крепости с львовскими студентами в... апреле 1941-го?"

На секунду ей показалось, что она сошла с ума. Она кинулась к вещественным доказательствам. "Ящик дяди Христиана был пуст. В отделении Збигнева была его детская фотография и копия письма матери от 6 марта 1940 года. Подпись — его". И снова — тень безумия: "Я ничего не понимаю".

Она все поняла уже через несколько месяцев. Или подумала, что поняла. Вернувшись однажды в Польшу, она встретила фронтового товарища, который был поражен странным обстоятельством — письмом, которое он якобы написал своей матери. В тот момент, когда письмо было написано, он находился где-то в хабаровских рудниках и вряд ли мог писать вообще что-либо. Но подпись под письмом, вне всяких сомнений, была его собственная. "Вот только письмо... Но я никогда не писал его!"

И в этот момент она поняла, что Катынь — дело, целиком сфабрикованное немцами».

Были и еще уцелевшие. Владислав Швед пишет: «Достаточно напомнить судьбу выдающегося польского юриста, профессора, подпоручика Ремигиуша Бежанека, числившегося в списках катынских жертв под № 1105, но прожившего в Польше после войны долгую и счастливую жизнь. Немцы в Катыни "опознали" трупы и других вернувшихся после окончания войны в Польше людей...»6

Некоторые данные приведены в интервью с подполковником в отставке Борисом Тартаковским, бывшим офицером Войска Польского (того, которое формировалось в СССР). В 1991 году он написал письмо в редакцию «Военно-исторического журнала». Сотрудник журнала с ним встретился, и вот что рассказал Тартаковский:

«В Люблине к нам пришло пополнение, состоявшее из польских граждан. Среди прибывших были два сержанта — польские евреи. Один из них — Векслер, фамилии второго, к сожалению, не помню. Из беседы с ними узнал, что они находились в 1940—1941 гг. в советском лагере для военнопленных, расположенном в Козьих Горах, в так называемом Катынском лагере. Сержанты рассказали: когда немцы подходили к Смоленску, начальник лагеря приказал эвакуировать всех военнопленных. Железной дорогой этого сделать не смогли, то ли вагонов не хватало, то ли по какой другой причине. Тогда начальник лагеря приказал идти пешком, но поляки отказались. Среди военнопленных начался бунт. Правда, не совсем бунт, но поляки оказали охране сопротивление. Немцы уже подходили к лагерю, были слышны автоматные очереди. И в этот момент охрана лагеря и еще несколько человек, в основном польские коммунисты, сочувствующие им и еще те люди, которые считали, что от немцев им ничего хорошего ждать не приходится, в том числе и эти сержанты, ушли из лагеря»7.

История опять же на первый взгляд странная — неужели охрана лагеря не могла справиться с заключенными? Но только на первый. Давайте представим себе, как это было. Начальник в Смоленске, выбивает вагоны, лагерем управляет его заместитель. Немцы прорвались, уже слышна стрельба, ясно, что надо срочно уходить — и тут заключенные объявляют «сидячую забастовку», да еще и баррикадируют, например, двери бараков. Что с ними делать — совершенно непонятно, их раз в десять больше, чем конвоя, инструкций никаких нет, приказов тоже, а за расстрел без приказа товарищ Берия поступит так, что мало не покажется. Да и времени уже нет, немцы, если застанут, не пощадят. Ну и что здесь невероятного, если охранники плюнули и ушли, прихватив с собой тех заключенных, кто не ждал от немцев ничего хорошего? Евреев да коммунистов, кого же еще... Тот, кто был в лагере главным, вполне мог распорядиться бросить заключенных, что бы ему ни грозило: в этом случае он один пострадает, если же охрана останется — убьют всех.

Тот же Борис Тартаковский, рассказывает еще об одном своем соприкосновении с «катынским делом».

«После освобождения Смоленщины в Катынь направилась комиссия под руководством академика Бурденко... Неверно утверждение о том, будто в состав комиссии не были включены польские граждане. Были, в том числе и жители Люблина. Для этих целей предоставлял машины первый автомобильный полк Войска Польского, в котором я тогда служил. Вместе с комиссией в Катынь выезжало и несколько наших шоферов.

После наша часть была расквартирована в городе Гродзиск-Мазовецки. Хозяйкой моей квартиры была вдова польского офицера, сидевшего в Катынском лагере. Так вот эта женщина показывала мне письмо от мужа из Катыни, датированное сентябрем 1941 года. Однажды мы пригласили пани Катажину в нашу часть, где она рассказала о судьбе своего супруга. А вскоре к ней домой пришли двое неизвестных мужчин и забрали это письмо. Кто были эти незнакомцы? С уверенностью сказать трудно. Однако можно сделать некоторые предположения. Дело в том, что в раздувании катынской трагедии принимала активное участие Армия Крайова, подчинявшаяся Польскому эмигрантскому правительству в Лондоне. Правда, с доказательствами у них было туго. Так, постоянно менялись цифры относительно числа жертв Катыни — от двенадцати тысяч человек до четырех тысяч. Такие колебания стали возможны из-за того, что в списки погибших включались фамилии тех польских офицеров, которые погибли в других местах, а то и просто пропали без вести. Показательное с этой точки зрения событие произошло в городе Урсус, когда там находилась наша часть. В соседний дом вернулся майор Войска Польского, фамилия которого значилась в списках офицеров, расстрелянных в Катыни»8.

Думаем, что если бы господа поляки (но только после окончательного отказа в компенсациях) взяли на себя труд разыскать родственников всех поименованных в катынских списках, они узнали бы много интересного. Вот только оно им надо? Они ведь наследники не «армии Людовой», а «Армии Крайовой», польского эмигрантского правительства...

Свидетели защиты. По разного рода публикациям рассыпаны мелкие свидетельства — их не один десяток. Они сводятся к одному: люди встречались либо с теми, кто был в лагерях под Смоленском, либо с теми, кто знал об этих лагерях.

Вот еще несколько цитат из той же книги Деко:

«В 1945 году молодой норвежец Карл Йоссен заявил полиции в Осло, что Катынь — "самое удачное дело немецкой пропаганды во время войны". В лагере Заксенхаузен Йоссен трудился вместе с другими заключенными над поддельными польскими документами, старыми фотографиями...»

«...B 1958 году в Варшаве, во время процесса над Кохом, одним из нацистских палачей, орудовавших в Польше, берлинский булочник Пауль Бредоу под присягой заявил следующее: осенью 1941 года он служил под Смоленском, в составе войск связи вермахта. "Я видел своими глазами, как польские офицеры тянули телефонный кабель между Смоленском и Катынью. Когда потом объявили, что открыто Катынское захоронение, я находился там же и присутствовал при эксгумации. Конечно, я сразу узнал униформу, в которую были одеты польские офицеры осенью 1941 года"».

Что здесь важно — так это телефонный кабель. В одной из прошлых глав мы предположили, что гитлеровцы использовали захваченных поляков на работах по прокладке связи — и вдруг такое подтверждение...

Вот еще — из воспоминаний француза Рене Кульмо, побывавшего в немецких концлагерях:

«В сентябре 1941 года в Шталаге II D нам объявили о приезде шести тысяч поляков. Их ждали, но прибыло только триста. Все в ужасном состоянии, с Запада. Поляки вначале были как во сне, они не говорили, но постепенно стали отходить. Помню одного капитана, Винзенского. Я немного понимал по-польски, а он по-французски. Он рассказал, что фрицы там, на Востоке, совершили чудовищное преступление. Почти все их друзья, в основном офицеры, были убиты. Винзенский и другие говорили, что СС уничтожили почти всю польскую элиту».

Дальше от лица Деко:

«Я спросил месье Кульмо: "Эти поляки говорили о Катыни?" "Нет, тогда это название мне ни о чем не говорило. Но в 1943 году, когда начались все эти истории про Катынь, я вспомнил своих польских друзей и то, что они мне рассказывали про преступление на Востоке. Поэтому я всегда был убежден, что за Катынь несут ответственность именно СС"».

Когда в СССР начала широко обсуждаться катынская тема, в газеты и журналы самотеком пошли письма. Мы приведем некоторые, самые интересные из них. Вот свидетельство, присланное в редакцию «Комсомольской правды» жителем Смоленска Н.А. Копытовым.

«С 1937 по 1941 годы, то есть до ухода в Советскую Армию, я работал начальником одного из отделов Западного облпотребсоюза. В конце февраля или начале марта 1940 года я был вызван к председателю облпотребсоюза Г.М. Цветкову, который поручил мне выехать в Козельск и организовать для пленных поляков повседневную торговлю. Вместе с председателем Козельского райпотребсоюза тов. Бодровым я приехал на место, где находился лагерь для польских военнопленных. Здесь мы встретились с начальником лагерной охраны в чине капитана. Согласовали с ним порядок работы ларька и ассортимент: из бакалеи — нитки трех сортов, иголки разные, ножницы, папиросы дешевые, пуговицы, из продовольствия — сыр, дешевые конфеты, колбаса типа краковской, печенье, сахар и т. д. Командование подготовило место для торговли. Капитан пригласил посмотреть, как живут военнопленные. Их разместили в двух домах: в одном — рядовой состав, в другом — офицеры. Отношение к пленным полякам было очень гуманным»9.

Совершенно исключительную инициативу проявил полковник в отставке Илья Кривой. 26 октября 2006 года он по собственному почину направил Генеральному прокурору заявление, где рассказал следующее. В 1939 году он был призван в армию и направлен на учебу в Смоленское стрелково-пулеметное училище. И вот что было дальше:

«В 1940 и в 1941 гг. я несколько раз нес караульную службу на КПП у ж/д переезда и купальне на берегу Днепра и регулярно строем ходил вместе с другими курсантами в городскую баню Смоленска. И практически каждый раз при этом я видел польских военнопленных, которых везли на автомашинах на работы или с работ на строящемся новом Минском шоссе, везли на работы и с работ где-то в районе самого Смоленска, или под конвоем строем вели на ремонт Витебского шоссе.

Первый раз я увидел польских военнопленных в начале лета 1940 г., когда нашу учебную роту в составе примерно 100 человек строем вели в баню в Смоленск. Мимо нас проехала колонна автомашин, в кузовах которых находились люди в польской военной форме. Когда курсанты моего взвода обратились к командиру взвода лейтенанту Чибисову с вопросом, кто они такие, Чибисов ответил нам, что это пленные поляки, лагеря которых находятся в Катынском лесу.

Другие офицеры и политработники училища также говорили нам, курсантам, что в Катынском лесу и западнее него располагаются лагеря военнопленных польских офицеров, причем уточняли при этом, что в этих лагерях содержатся лишь те поляки, которые оказывали ожесточенное сопротивление частям Красной Армии во время сен-тябръской кампании 1939 года и взяты в плен непосредственно в ходе боевых действий...

Чаще всего военнопленных поляков мы видели во время их перевозки на грузовых автомашинах по 15—20 человек в каждом кузове колоннами от 4—5 до 15—20 автомобилей. Грузовики были советского производства, «полуторки» ГАЗ-АА Горьковского автозавода или "трехтонки" ЗИС-5... открытые, оборудованные скамейками для сидения, располагавшимися поперек автомашин. Во время перевозки поляки сидели в кузовах на сиденьях лицом против направления движения, спиной к кабине водителя. Водители за рулем были в гражданском, но рядом с водителем в кабине обычно сидел охранник в военной форме. Один раз я видел охранника, сидящего вместе с поляками в кузове у заднего борта с карабином в руках. В то время курсанты училища (и я в том числе) были уверены, что эти конвоиры были бойцами войск НКВД, поскольку форма охранников у поляков внешне хотя и походила на обычную армейскую форму бойцов РККА, но у них были фуражки и петлицы синего цвета10... Кроме того, бойцы войск НКВД заметно отличались от бойцов РККА своим внешним поведением, а именно — держались более настороженно, замкнуто и неприветливо и избегали общения с посторонними. Вооружены конвоиры были карабинами. Винтовок, тем более винтовок с примкнутыми штыками, я у них не видел ни разу.

Летом 1941 г. я два-три раза лично видел пленных поляков на земляных работах по ремонту Витебского шоссе на участке от западной окраины Смоленска до пересечения железных дорог на Витебск и Минск в районе Гнездово... Обычно поляки работали на Витебском шоссе группами от 4—5 до 15—20 человек. При этом рядом с ними постоянно находился конвоир в форме войск НКВД с карабином наизготовку. Если группа пленных поляков была небольшая (4—5 человек) — то один конвоир, если группа в 15—20 человек или больше — то двое или трое конвоиров. Конвоиры посторонних лиц к работавшим полякам не подпускали. Местные жители относились к работающим на дороге полякам равнодушно и проходили мимо, не останавливаясь и не обращая на них особого внимания. Одну такую группу пленных поляков я довольно продолжительное время, в течение нескольких часов, наблюдал на Витебском шоссе в конце июля или начале августа 1940 г., когда дежурил на КПП у ж/д переезда. Та группа занимались расчисткой кюветов от мусора и укреплением откосов дороги, подсыпая лопатами на обочины и откосы приносимый на носилках щебень.

Запомнилось, что военная форма у пленных поляков различалась по покрою, фасону и цвету. Польских военнослужащих в форме черного цвета я не видел, однако утверждать этого с полной уверенностью не могу, так как из-за летней жары многие пленные снимали с себя кители, а иногда снимали даже и нательные рубахи, обматывая ими головы для защиты от солнца.

Среди одетых в униформу военнопленных поляков находились также и одетые в гражданскую одежду лица, но они терялись на фоне военных, в глаза сразу же бросались люди, одетые в польскую военную форму. Гражданских лиц в длинной черной одежде священнослужителей среди поляков я не видел. Ещё запомнилась такая странная деталь, что пленные польские офицеры и польские рядовые солдаты перевозились и работали совместно (позднее во время Великой Отечественной войны и после ее окончания мы всегда отделяли пленных немецких офицеров от рядовых солдат и содержали тех и других раздельно).

Поведение пленных поляков, которых я видел летом 1940 г. и в начале лета 1941 г., внешне не отличалось от поведения немецких военнопленных, которых мне приходилось позднее видеть во время войны и после ее окончания при аналогичных обстоятельствах. Запомнилось только то обстоятельство, что поляки более небрежно относились к своему внешнему виду, допуская неряшливость и различные вольности в форме своей одежды... Еще одна запомнившаяся деталь — в традиционных четырехугольных фуражках-«конфедератках» польских офицеров было мало, на работу они обычно ездили в пилотках или с головами, замотанными неизвестно чем...

С полной ответственностью и категоричностью заявляю, что я польских военнопленных видел несколько раз в начале лета 1941 г., и последний раз я их видел буквально накануне Великой Отечественной войны, ориентировочно 15—16 июня 1941 года, во время перевозки польских военнопленных на автомашинах по Витебскому шоссе из Смоленска в направлении Гнездово...

...Смоленское стрелково-пулеметное училище эвакуировалось из гор. Смоленска в первой декаде июля 1941 г... Перед погрузкой в эшелон моей учебной роты, ориентировочно 5—6 июля 1941 г. (точную дату не помню), командир нашей роты капитан Сафонов зашел в кабинет военного коменданта станции Смоленск Придя оттуда уже в темноте, капитан Сафонов рассказал свободным в этот момент от погрузочных работ курсантам нашей роты (и мне в том числе), что в кабинете военного коменданта станции он (Сафонов) лично видел человека в форме лейтенанта госбезопасности, который, чуть ли не стоя на коленях, выпрашивал у коменданта эшелон для эвакуации пленных поляков из лагеря, но вагонов комендант ему не дал... Позднее в эшелоне в разговорах между собой курсанты говорили, что на месте коменданта они поступили бы точно так же и тоже эвакуировали бы в первую очередь своих соотечественников, а не польских пленных»11.

Что тут можно сказать? Только одно: вот это память! Это ведь только часть рассказа полковника Кривого, в полном тексте, размещенном на сайте «Правда о Катыни», еще множество самых разных подробностей.

Свидетели обвинения. Появились ли за столько лет свидетельства, подтверждающие версию, что поляков расстрелял НКВД? Ведь в реальных делах такого рода, по крайней мере в густонаселенной европейской части СССР, всегда находится множество свидетелей, даже спустя полвека.

Кое-что есть и на этой чаше весов. Главные улики — пресловутый «пакет № 1» и показания бывшего начальника УНКВД Тверской области Токарева, но их мы рассмотрим в следующих главах. А если говорить о мелочах, то, прямо скажем, негусто...

К заслуживающим внимания можно отнести так называемое «свидетельство Кагановича», которое записал историк А.Н. Колесник. В период с 1985 по 1991 год у него состоялось шесть бесед с Лазарем Моисеевичем. О поляках они говорили 6 ноября 1985 г. Любопытно, что позже Колеснику позвонили из КГБ и обязали не разглашать содержание беседы.

Каганович рассказал, что весной 1940 года руководство СССР приняло тяжелое, но необходимое в той обстановке решение о расстреле 3196 преступников из числа польских граждан. Он говорил, что это были люди, причастные к массовому уничтожению советских военнопленных, а также сотрудники карательных органов, совершавшие преступления против СССР и польского рабочего движения в 20-е — 30-е годы12. Кроме них, были расстреляны уголовники из числа военнопленных, совершившие на территории СССР убийства, изнасилования, разбойные нападения.

Кроме Кагановича, в 1986 году примерно то же число — около трех тысяч человек — назвал в телефонном разговоре бывший в 1940 году председателем Совнаркома Молотов. Цифру Кагановича — 3196 человек — в беседе с Колесником подтвердил также бывший нарком СССР по строительству С.З. Гинзбург, хотя откуда он ее узнал — непонятно. Может быть, операция являлась далеко не такой секретной, как ее представляют?

В общем-то, ничего особенно потрясающего Лазарь Моисеевич не открыл. Статья 58.13 Уголовного Кодекса предусматривала в числе прочего и расстрел, шпионаж и бандитизм тоже карались соответственно. Да и те, кто мучил и убивал беззащитных пленников, по какой бы статье их ни провели, едва ли найдут сочувствие в современном обществе (по крайней мере, российском). Смущает только число — 3196 человек, с учетом того, что, по статистике НКВД, за весь год было расстреляно 1863 человека.

Впрочем, как Каганович, так и Молотов имели дело не с приговорами, а с расстрельными списками. А чем в то время являлся оный список — не совсем понятно. Политбюро могло как утверждать приговоры после их вынесения, так и санкционировать применение к данному человеку высшей меры перед судом. В этом случае вполне могло получиться так, что реально казненных оказалось меньше, чем было имен в списке — Политбюро санкционировало, а суд взял и не приговорил. Конечно, поклонники журнала «Огонек» над подобным непослушанием в страшном сталинском СССР посмеются, однако в реальном (не по Хрущеву — Оруэллу) Советском Союзе такое вполне могло иметь место.

Как бы то ни было, к Катыни эти расстрелы не имеют ни малейшего отношения.

Несколько свидетельств местных жителей добыли польские кинодокументалисты по ходу съемок фильма «Катынский лес». Выглядели они примерно следующим образом («пани Ванда» в приведенных диалогах — ведущая фильма, дочь погибшего в Катыни польского офицера):

«Пани Ванда. Вы видели этих людей. Вы должны помнить.

Свидетельница. Я уже этого ничего не могу Вам сказать. Вам по-честному говорю, что я уже ничего этого не помню. Ничего не могу я Вам сказать на эту тему. Не могу.

Пани Ванда. А что Вам сердце говорит?

Свидетельница. Ничего не могу; и не скажу ничего! Хотя и что знаю — Вы сами понимаете, почему Вот так вот. Время такое. Сегодня я что-то Вам скажу, что-то расскажу, а потом... Все хочут пожить».

Вот разговор еще с одной женщиной:

«Пани Ванда. Мне кажется, должны знать. Мне кажется, что можете сказать. Как их везли здесь, железной дорогой? А потом как на эти Козьи Горки? Как это было? Как эти последние минуты моего отца здесь были? Как было? Как привезли их? Как потом везли на Козьи Горки?

Свидетельница. Ну как. Привезут с этого... Вот путь... Запасная [изображает железнодорожные пути жестами рук]... На запасной путь поставят. Приедет машина, подгоняют машину.

Пани Ванда. Да.

Свидетельница. И они лезут в машину. Ну, как "черный ворон" машина. Ну, их посадят в эту машину — и повезли. Машина легковая наперед, машина сзади за ними идет.

Пани Ванда. А как их там вели?

Свидетельница. А там уж я не знаю, что с ними делали.

Пани Ванда. А выстрелы слышно было?

Свидетельница. Не, не слыхала, я дома не сидела.

Пани Ванда. Ну, а кто-нибудь слышал?

Свидетельница. Ну, может, кто и слышал...»

Еще эпизод с той же женщиной:

«Свидетельница [с середины фразы]. ..."пук", "пук" — говорит ночью. И всё. Ладно, не плачь. А тады их откапывали, мы ходили глядеть. Не надо плакать. Теперь уже не вернешь. Скока прошло.

Пани Ванда. И что люди говорили тогда? Жаловали?

Свидетельница. Ничего люди не говорили.

Пани Ванда. Боялись?

Свидетельница. Конечно, боялись».

А вот Михаил Кривозерцев, один из свидетелей «комиссии Бурденко», уже очень старый, говорит медленно, с паузами, и его дочь, Тамара Лаппо. Пусть читатель простит, но мы приведем, пожалуй, эту запись почти целиком, поскольку она интересна в первую очередь психологически.

«Тамара Лаппо. Там лес был хороший, туда ходили ягоды собирать, грибы, всё такое. Вдруг стало запретной зоной. Всё загородили, всё. Но мы, дети, всё равно туда лазали, потому что это под проволоку там вечно полно было грибов и ягод. И там этот дом был, этот ихний. Перед самой войной стали возить. Кого, мы же не знали, поляков или кто там еще был. Но факт тот, что на станцию приходили вагоны, такие вот, знаете, с решетками... И вот мы, дети, собираемся. Кругом стояли метров на сто, не пускали туда, конечно, но дети всё равно бегали. Взрослые-то боялись, a дети всё равно бегали. И я лично это видела. Трап, с этого вагона. С одной стороны стоит машина крытая для вещей. Вот идет по трапу; какие у него там, что у него в руках есть, бросает туда, а сам садится в другую, в "воронок" — "черный ворон", как это у нас называется. Видела сама, что меня поразило, такой вот в черном, в таком, как накидка, может быть это ксёндз или кто это, в черном одеянии, в длинном, свободном [показывает жестами рук, как выглядело одеяние польского священника]. Вот это у меня запечатлелось, я его вот и помню все эти годы.

[монтажный стык в фонограмме]

Тамара Лаппо. Всё, повезли. И разговоры были такие — повезли в сторону Катыни. Что в Катынском лесу будут делать им колхоз.

[монтажный стык в фонограмме]

Тамара Лаппо [обращаясь к М. Кривозерцеву]. Ну, так расскажи, как было.

Михаил Кривозерцев. Я не буду показывать ничего. Что там есть, так пусть и умрет.

Тамара Лаппо. Кого ты боишься?

Михаил Кривозерцев. Я никого не боюсь.

Тамара Лаппо. Ну, так чего ты?

Тамара Лаппо [обращаясь к "пани Ванде"]. Дело в том, что когда Сталин был еще жив, в пятьдесят втором, наверное, году, когда поднялся этот вопрос, к нему, конечно, приезжали все эти наши.

Пани Ванда. И спрашивали?

Тамара Лаппо. И спрашивали. Ну, Вы сами знаете, что значит "спрашивали". Спрашивали и говорили так, как надо сказать, а не так, как было. Почему? Потому что надо было же всему миру доказать, что это не Сталин сделал.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Они есть, работают и сейчас. Ничего не сделаешь им. А полезешь — они тебя быстро уберут.

Тамара Лаппо. Батька, ну ты же знаешь, что вы говорили не то, что знали на самом деле... Ну, батька, тебе же уже мало осталось жить. Ну скажи уж лучше правду...

Тамара Лаппо [обращаясь к "пани Ванде"]. Ванда, понимаете, что его можно понять.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Меня вызвали в Катынь, в деревню Катынь, понятно, ночью. Да. Ночь провел на этих лживых делах. Ну вот, так что, эх, о-я-я!

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Вот то, что мы говорили, нашего ж там нет ничего.

Тамара Лаппо. Ну, так кто заставил вас так говорить?

Михаил Кривозерцев. А? А никто. Сам этот друг, который вел всё это дело. Ну, так он сам написал, а потом прочитал. Правильно? — Правильно. Всё в порядке? — Распишитесь.

Пани Ванда. Сам написал?

Михаил Кривозерцев. Да, сам написал. Мы не имели право ничего говорить и поправлять следователя, что вот, мол, так и так, надо писать. Девятнадцать человек — это ж не просто. И каждый, как начинал один говорить, так и последний, девятнадцатый, также самое свою речь сказал.

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Ну, это знает точно весь народ, который здесь был, все знают о том, что это сделано всё большевиками. Вот так вот... Ой-ё-ё!

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. И всех порасстрелял, гад. Еще удивительно, как он нас не расстрелял, вот этих свидетелей. Он ошибся, он после, наверное, жалел: "Ошибся, дурак!"

[монтажный стык в фонограмме]

Михаил Кривозерцев. Всё это дело происходит с очень давних-давних пор. В этом Катынском лесу расстреливали всё время. Тут люди похоронены-то разных мастей. Тут и цыгане, тут и русские, тут и поляки, и латыши. Всё, что хочешь. Хватает всех».

Это — самое внятное из найденных поляками свидетельств. В отличие от тех же Куропат, где примерно в то же время наши киношники нашли множество местных жителей, которые детьми лазали за забор, окружавший место расстрела, — посмотреть, что там происходит. Они могли себе это позволить — чекисты в местных, тем более в детей, не стреляли. Почему же таких очевидцев не было вокруг Козьих Гор?

Интересная история произошла с оставшимися в живых свидетелями «комиссии Бурденко». Когда в 1991 году их начали опрашивать следователи Главной военной прокуратуры, эти люди вдруг почему-то стали отказываться от своих показаний 1943 года.

Так, свидетель К.П. Егупова в 1943 году показала, что ездила на эксгумацию катынских могил и, будучи врачом, пришла к выводу, что трупы пролежали в земле не более двух лет. Теперь она заявила, что ее вообще никто не допрашивал, и откуда появился протокол 1943 года, она не знает. Свидетели С.А. Семенова и М.А. Киселева также говорили, что не давали никаких показаний. То же и М.Г. Кривозерцев — после освобождения Смоленска его-де вызвали и предложили подписать протокол, и он подписал, так как боялся за жизнь себя и своей семьи. Некоторые свидетели утверждали, что поляков расстреляли сотрудники НКВД.

Но самый интересный финт проделала Алексеева, одна из трех женщин, работавших на даче НКВД.

«Входе прокурорского расследования, будучи допрошенной 31 января 1991 г., Алексеева кардинальным образом изменила свои показания. Теперь она говорила следующее... не видела никаких польских военнопленных и ничего не знает об их расстрелах. Никаких выстрелов не слышала. Когда Алексееву 12 марта 1991 г. прокуроры допрашивали еще раз и ей были предъявлены показания, которые она давала в 1943—1946 гг., она испугалась и снова изменила показания, подтвердив то, что говорила в 1940-е годы»13.

Судя по следующему абзацу, она была не одна такая.

«Попытки многих подтверждавших дату расстрела — 1941 г. — свидетелей "забыть" прежние показания и как бы вынужденное их воспроизведение в прежнем виде при предъявлении подлинных документов того времени лишний раз подтверждают, что они давали ложные показания и подписку о сотрудничестве, о неразглашении истинных обстоятельств преступления из страха расправы за сотрудничество с немцами. В настоящее время они изменили свои показания в связи с новым подходом органов безопасности России к этой проблеме. Однако все свидетели боятся репрессий этих органов и в настоящее время»14.

Кажется, до изменения подхода в отношении сотрудничества с немцами наши органы безопасности все же не дошли. Впрочем, расследование Главной военной прокуратуры настолько специфично само по себе (о нем речь впереди), что трудно сказать, кого больше боялись допрашиваемые: КГБ или прокуроров? Хватка-то у них железная. А может статься, все было еще проще — зачем пугать, когда нужные показания можно легко добыть с помощью сотни долларов. Но вот когда допрашиваемых начинают уличать и впереди маячит ответственность за лжесвидетельство — тут уже, что называется, своя рубашка дороже баксов...

Еще один, совершенно изумительный, рассказ опубликовала «Комсомольская правда». Житель Калуги И.Е. Харченко написал в редакцию следующее:

«В первых числах июля 1940 года наша команда из 50 красноармейцев и сержантов прибыла в город Смоленск, где формировался Первый зенитный артполк. Я был назначен комиссаром роты зенитно-пулеметного батальона. Эта должность давала возможность чаще бывать в городе, вести разговоры с жителями Смоленска. Помнится, уже тогда ходили слухи о польских офицерах, привезенных откуда-то из Козельска.

В начале июля 1941 года отделение, которым довелось мне командовать, было задействовано на охране штаба Западного фронта. Штаб располагался тогда в поселке Гнездово, под Смоленском. В один из дней, когда в районе Ярцево был высажен вражеский десант, штаб и охранявшие его части перебазировались под Вязьму. Тогда я случайно встретил моего знакомого Николая Ляха, служившего в полку НКВД, который мне под большим секретом поведал, что в Гнездово по приказу Тимошенко и Мехлиса были расстреляны в конце июля 1941 года несколько тысяч польских офицеров, а затем была уничтожена и рота из их полка НКВД, участвовавшая в массовой казни. Николай не был участником расстрела поляков и узнал о нем случайно, но никому не рассказывал об этом, опасаясь за свою судьбу. Разумеется, и я об этом никому не говорил».

Однако в реальности товарищ сержант, бывший комиссаром роты и одновременно командиром отделения, попросту «гонит пургу», начитавшись «перестроечной» прессы. То, что его информатор перепутал апрель с июлем — это еще мелочи. Однако любой солдат полка НКВД, регулярно посещавший политинформации, отлично знал, что ни доблестный командующий войсками Северо-Западного фронта, командарм 1-го ранга Тимошенко, ни начальник Главного политуправления РККА товарищ Мехлис никогда не имели ни малейшего отношения к их ведомству и ничего никому в нем приказать не могли. А уж что касается уничтоженной для обеспечения секретности роты бойцов войск НКВД... Да-да, это мы знаем. Их расстрелял взвод автоматчиков, тех, в свою очередь, порезали из пулемета, пулеметчиков задавил танк, на танк сбросил бомбу аэроплан, а летчика застрелил лично Берия. И никаких концов...

Так что с подтверждениями «версии Геббельса» по-прежнему кисло...

Секреты Вяземлага. Удалось установить даже предполагаемую «внутреннюю» нумерацию трех смоленских лагерей (естественно, с обозначением «ОН» они фигурировали только вне ведомства). В 2004 году Владислав Швед раскопал документы по Вяземлагу. В 1941 году он состоял из 12 лагерных отделений. В девяти из них содержались обычные советские уголовнички, а вот кто сидел еще в трех, которые значились в документах как «асфальто-бетонные районы» (Купринский АБР № 10, Смоленский АБР № 9 и Краснинский АБР № 11) — непонятно. Зато места их расположения совпадают с дислокацией трех лагерей «ОН», упомянутых майором Ветошниковым — которого, кстати, неизвестно почему объявили несуществующим.

Хотя сказать, что майор Ветошников не существовал, можно только в том случае, если удастся перетрясти картотеку НКВД за 1940—1944 годы и честно доложить: в Смоленском УНКВД не значится, временно из другой области не командирован, в центральном аппарате такого не было, в ГУЛАГе не числится... Покажите человека, которому удавалось добыть из ФСБ такие сведения. Просто покажите, чтобы зарисовать иголками в уголках глаз образ того, кто сделал невозможное...

О том, что собака зарыта именно в расположении Вяземлага, косвенно свидетельствует и странная история, приключившаяся с документацией этих лагерей, о которой рассказал Сергей Стрыгин.

«По неизвестной причине в фонде Главного управления аэродромного строительства НКВД в ГАРФе отсутствуют объяснительные записки от начальников трех лагерных отделений Вяземлага — Смоленского, Купринского и Краснинского асфальто-бетонных районов — об обстоятельствах эвакуации летом 1941 года личного состава и техники. По все остальным девяти АБР Вяземлага такие записки есть, а по трем указанным — нет...

Депутатом Государственной Думы РФ В.И. Илюхиным выявлен факт изъятия в 1964 году из хранящихся в Информационном центре УМВД по Пензенской области архивных фондов Вяземского исправительно-трудового лагеря НКВД всех документов, касающихся заключенных, содержавшихся в 1940—1941 годах в Смоленском, Купринском и Краснинском асфальто-бетонных районах Вяземлага. Документы были вывезены из Пензы в Москву, где затерялись. По некоторым данным, вывезенные в 1964 году из Пензы документы о польском контингенте Вяземлага периода 1940—1941 годов были помещены на спецхранение в Центральный государственный архив народного хозяйства СССР (ныне — Российский государственный архив экономики), откуда они были вторично изъяты в 1996 году и направлены на спецхранение в Архив Президента Российской федерации»15.

Таким же образом из рассекреченного архивного фонда 136-го конвойного батальона войск НКВД были изъяты многие оперативные приказы за 1940—1941 гг., относящиеся как раз к тому времени, когда этот батальон конвоировал польских военнопленных.

Интереснейший документ, кстати, нашел российский историк Валентин Сахаров. Называется он «Сведения о характере и сроках осуждения заключенных, отконвоированных эшелонными, сквозными и плановыми конвоями частей и соединений конвойных войск НКВД СССР за 2-й квартал 1940 г.». Так вот, при передаче польских военнопленных из Козельского лагеря в распоряжение УНКВД по Смоленской области их охранял 136-й батальон 226-го полка КВ. За 2-й квартал он отконвоировал 10 916 человек, из них осужденных к разным срокам заключения было 5769 человек (большей частью сроки были до трех лет — 4300), кроме того — 2512 подследственных и 2635 ссыльных16.

Обратите внимание: число осужденных на малые сроки практически полностью совпадает с числом отправленных из Козельска военнопленных (4404 человека). Стало быть, их все-таки осудили. Если говорить о «зеркале Танненберга», то логика здесь простая и прямая, и попадание сразу по двум зайцам. Гитлер мог требовать выдачи военнопленных, но не уголовных преступников, осужденных по советским законам — это раз. Кроме того, советское правительство решало и проблему статуса польских офицеров. Напоминаем: основания считать их военнопленными у нас имелись только в том случае, если СССР признает правительство Сикорского и, соответственно, объявленную им войну. После окончания германо-польской войны считать их интернированными также не было оснований. Учитывая инициативы лондонского правительства, им нельзя было позволить свободно жить на территории СССР, пакт о ненападении не позволял выслать бывших пленных за границу, а выдавать их Гитлеру очень не хотелось. Да, но что с ними делать, когда трехлетний срок закончится? А ничего, потому что раньше, чем он закончится, начнется война, перестанет действовать пакт о ненападении, а польские офицеры станут естественными союзниками СССР...

И все-таки айнзатцкоманда! Помните француженку, сопровождавшую делегации в Катынь, о которой рассказывал Деко?

«У Катерины Девилье было большое преимущество во время ее пребывания в Катыни перед западными журналистами: она могла непосредственно общаться с местным населением. И что же она узнала? К осени 1941 года жители деревень, в районе Гнездово, возле Смоленска были насильственно депортированы. Более удаленные деревни не тронули. Однажды пришли немецкие солдаты полка связи № 537. Они установили в лесу громкоговорители и смертельно напились.

Несколько человек расквартировали у местных жителей. Они уже немного понимали по-русски и разговаривали со своими хозяевами. Поэтому известны некоторые имена: солдат Гезеке, сержант Рози, адъютант Ламмерт, шеф-адъютант Крименский, лейтенант Готт, полковник Аренс. Местные жители запомнили их навсегда, поскольку, пока их, в свою очередь, не депортировали, каждый день слышали, как из леса доносились немецкие военные марши и выстрелы. Возвращались пьяные, залитые кровью солдаты. По пьянке они многое рассказывали. Связной полк 537? Чушь, на самом деле они принадлежат к группе десанта "айнзатцкоммандо" СС 11, а сейчас прибыли с Украины, где уничтожили всех киевских евреев. А кого же они убивают здесь? Тоже евреев? Солдаты смеялись. О нет, более тонкая, ручная работа, с револьвером... Лучше, много лучше. Об этом рассказывали крестьяне, пережившие ужасы немецких лагерей и вернувшиеся домой после войны. Но за пределами СССР никто об этом не знал, никто не услышал эти слова».

Тут, конечно, вопросов много. Картина, нарисованная Катериной Девилье, во многом не совпадает с той мозаикой, которую мы сложили ранее, зато несколько ее расширяет и детализирует. Например, в ней говорится о двух депортациях. Первая, по-видимому, относится к сентябрю 1941 года, когда выселяли жителей населенных пунктов, находившихся поблизости от штаба фронта. Вторая — к осени 1943-го, когда немцы, перед тем как покинуть советскую территорию, заставляли жителей в принудительном порядке эвакуироваться или просто угоняли в Германию на работу.

Затем — имена, с которыми какая-то путаница. В частности, Аренс уж никак не мог быть в расстрельной команде. Но это-то как раз объясняется просто. После того как сперва НКВД, а потом и другие комиссии пытались узнать у местных жителей имена связистов, называя при этом те, что уже были известны, крестьяне вспомнили бы и тех, кого в их домах никогда не было.

Согласно показаниям трех работавших на даче девушек, немцы, производившие расстрелы, вроде бы обитали на даче НКВД. Но это не значит, что там жила вся команда — кто-то мог устроиться и у местных жителей, почему нет? Особенно после того, как в Козьи Горы перебазировался весь полк связи и на даче стало тесно.

Откуда они знали русский? Если бы это были связисты, то надо начинать чесать в затылке. А для айнзатцкоманды все закономерно: они ведь не только расстреливали, но и допрашивали, сортировали пленников, работали с захваченными документами, так что должны были в какой-то мере знать язык. Каким образом пистолет (вальтер или парабеллум) превратился в револьвер? Тоже нетрудно понять: еще с гражданской у русского простого человека все, что маленькое и стреляет, именовалось револьвером. Пистолетом оно стало именоваться после Великой Отечественной.

Непонятны еще упоминания о расстрелах в Киеве. Они проводились с 29 сентября по 11 октября, то есть раньше середины октября эти солдаты появиться в деревнях не могли, а польских офицеров расстреливали в сентябре. Но, во-первых, кто сказал, что только в сентябре? Во-вторых, кто сказал, что были эти каратели именно в Киеве а не, скажем в Киевской области или просто на Украине: «Где-где, говоришь, стреляли? Украйнен? Это где Киев, да?» «О, я, я, Киев...» А в-третьих — кто сказал, что в Козьих Горах стреляли только поляков? «Русские могилы», которых никто не считал и не раскапывал, тоже ведь кем-то наполнялись...

Да, но Украина — это сфера действия группы армий «Юг». Как команда оттуда попала под Смоленск? Тоже, в общем-то, ничего невозможного. На Украине функции айнзатцкоманд достаточно успешно выполняли местные кадры — в первую очередь украинские националисты. В Белоруссии и на западе России с карателями «из своих» было намного хуже, настолько хуже, что в Белоруссию жечь деревни привозили украинцев, а в Ленинградскую область — эстонцев. Так что СД вполне могла и перегруппировать силы, направив под Смоленск расстрельную команду с Украины.

Как видим, можно и эти свидетельства вписать в общую картину без особых натяжек, не говоря уже о вопиющих противоречиях.

Железные гильзы. Еще одну любопытную вещь рассказал в своей беседе 24 сентября 2010 года в прямом эфире КМ ТВ известный журналист Анатолий Вассерман — впрочем, и до того эта тема неоднократно появлялась на различных исторических и военных форумах.

«В опубликованном немцами сборнике документов по Катыни... есть фотография нескольких гильз, найденных в раскопе. Гильзы эти поражены коррозией, но даже по черно-белой фотографии видно, что коррозия очень характерного типа, так могут коррозировать только гильзы из биметалла, то есть стальная гильза, покрытая медным сплавом. Гильзы чисто стальные, покрытые, например, гидроизолирующим лаком, или чисто из медных сплавов, коррозируют совершенно иначе. Это настолько узнаваемо, что любой человек, который хоть раз держал в руках ржавую гильзу, скажет это однозначно. Так вот гильзы были калибров 7,65 х 17 мм и 9 х 17 мм. Первое число — это калибр ствола, второе — длина гильзы. Биметаллические гильзы этих калибров выпускали только немцы, больше никто. И выпускали их только начиная с конца лета 1940 года.

Ведущий. Советский Союз их не закупал?

А.В. Расстрел, по официальной датировке, был весной 1940-го. То есть, даже если бы Советский Союз купил партию этих гильз, он бы не успел их использовать. Понимаете, есть вещи, которые можно долго анализировать и интерпретировать разными способами, но бывают и вещи однозначные. Их по латыни называют "Experimentum crucis" — дословно "крестовый опыт"... Результат такого опыта может однозначно отвергнуть какие-то предположения. В данном случае самой фотографии этих гильз вполне достаточно для того, чтобы однозначно исключить датировку расстрела весной 1940 года...»17

Тайны гнездовских курганов. Если читатель помнит, в заявлении Совинформбюро промелькнула странная на первый взгляд фраза о том, что «именно близ деревни Гнездовой находятся археологические раскопки исторического «Гнездовского могильника». Над ней еще так весело потешались ребята Геббельса: мол, вот до каких нелепостей докатились большевики в своей попытке оправдаться.

Однако Гнездовский могильник существует, и координаты его до секунд совпадают с координатами Козьих Гор. Это открытый в 1867 году археологический комплекс IX—XVII веков, который до сих пор является крупнейшим в Восточной и Северной Европе. Еще до войны ему был присвоен статус государственного заповедника. Комплекс состоит из трех тысяч курганов и занимает площадь в несколько квадратных километров. Его территория, расположенная на высоком берегу Днепра, начинается с 12-го километра (если ехать из Смоленска) по левую сторону Витебского шоссе, с той же стороны, что и Козьи Горы, примерно в районе одноименной станции. Курганы расположены в лесу и в поле. В центре древнего Гнездово, поселения, возникшего раньше Смоленска, находилось городище, укрепленная часть города, недалеко был расположен посад, а за ним кладбище, которое, по признанию специалистов, является самым большим языческим кладбищем в мире.

У немцев имелись свои виды на древнее городище. В идеологии гитлеровской Германии большое значение придавалось «расоведению и преистории (археологии)». «Преисторией» занимались конкурирующие друг с другом археологические подразделения СС и ведущего идеолога национал-социализма, а во время войны министра оккупированных восточных территорий Розенберга. После начала Второй Мировой войны его сотрудники занимались изъятием ценностей, а также раскопками практически на всех оккупированных Третьим Рейхом территориях.

Осенью 1942 года для изучения гнездовского городища прибыл археолог Клаус Раддац, который до этого успел поработать в Виннице. В Гнездово Раддац, по свидетельству другого «розенберговского» археолога, Энгеля, «раскапывал курганы с привлечением военнопленных». Но почему-то после отъезда этого ученого «всем стали показывать выкопанных поляков», а не добытые им археологические находки. Неизвестно, что раскапывал Раддац и в Виннице — зато известно, что и там нашли рвы с «жертвами НКВД».

Археологи экспедиции АН СССР, по поручению ЧГК проводившие в 1944 году экспертные работы в этом районе, отметили уничтожение более двадцати курганов. На вершине самого высокого холма немцы установили зенитную батарею. А в центре главной группы курганов они организовали обжиг известняка. Был отрыта земляная выработка размером 5,7 х 9 м и глубиной более 3 м, рядом сооружены специальные печи. Помните, доктор Бутц говорил о наличии извести в катынских могилах? Ни под Харьковом, ни в Медном следов извести не нашли, а в Козьих Горах ее применяли в больших количествах. С учетом того, что именно немцы устроили здесь печи, ее наличие — еще одно дополнительное свидетельство об «авторстве» катынских расстрелов.

Примечания

1. Вообще-то, в Красной Армии были не пехотные, а стрелковые полки — ну да ладно, спишем на проблемы перевода.

2. Швед В. Тайна Катыни. М., 2007. С. 105.

3. Бывает и на английском. Так один из «приказов НКВД» об уничтожении некоего чеченского аула предварялся замечательным грифом: «Только для ваших глаз». Что означает «совершенно секретно»... по-английски.

4. Сейчас начали проверять и искать родственников — но покажите такого человека, который, имея перспективу получить неслабую компенсацию за умершего предка, станет заявлять: «Да не могли его москали расстрелять, он домой еще весной сорок первого года писал, у нас и письмишко сохранилось...»

5. По крайней мере, в части их.

6. Швед В. Тайна Катыни. М, 2007. С. 74—75.

7. Интервью с Б. Тартаковским: «Я знал поляков, якобы расстрелянных в Катыни». // Военно-исторический журнал. 1991. № 4. http://www.katyn-books.ru/vizh/1991-04_02.html

8. Шуткевич В. По следам статьи «Молчит Катынский лес». // «Комсомольская правда. 1990. 19 апреля. http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=471

9. Шуткевич В. По следам статьи «Молчит Катынский лес». // «Комсомольская правда. 1990. 19 апреля.

10. На самом деле петлицы синего, василькового, цвета имели сотрудники ГУЛАГа.

11. http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=7

12. Надеемся, читатели еще не забыли, в чем состояли эти преступления? Они включали переброску банд на советскую территорию, организацию разведки, а также карательные операции против мирного населения, пытки и казни. (Репутацию польской дефензивы в то время можно было сравнить разве что с Румынской сигуранцей, а несколько позже — с гестапо. НКВД тут и рядом не стоял.)

13. Яжборовская И., Яблоков А., Парсаданова В. Катынский синдром в советско-польских и российско-польских отношениях. М., 2009. С. 360.

14. Там же.

15. Тайны катынской трагедии. Материалы «круглого стола». М., 2010. С. 76—77.

16. Там же. С. 85—86.

17. http://tv.lan.ru/anatolij_vasserman_borba_s_nas_l/textversion

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты