Библиотека
Исследователям Катынского дела

На правах рекламы:

Недорогие услуги перевозок грузов красноярск транспортной компанией

Глава 19. Пластмассовый скелет

 

— У нас остается единственная улика — пистолет.
— Так пистолет, Володя, перевесит сто тысяч других улик!

Из фильма «Место встречи изменить нельзя»

 

Только теперь разглядели они, что деревеньки-то никакой и нет. И мельница, и церковь, и домики сделаны были из тонких выкрашенных досок, без стен и без крыш. Как будто бы кто-то огромными ножницами вырезал раскрашенные картинки и приклеил их на подставки среди зеленого поля.
— Вот так деревня! Вот так мельница! — закричал маленький Васька. — А мы-то думали, думали...

Аркадий Гайдар. Четвертый блиндаж

Англичане говорят, что у каждой семьи есть свой скелет в шкафу. А у государств в тайных кладовых и вовсе целые братские кладбища. Иногда, в нужную минуту, эти фамильные реликвии достают и торжественно выставляют напоказ на устрашение прохожим. Как нетрудно догадаться, перетряхивать предпочитают шкафы соседей, не собственные. И по этой причине иной раз получается незадача: уже и отмычки подобраны, и слуги подкуплены — и вдруг в последний момент выясняется, что шкаф-то пустой. А торжественный вынос праха уже анонсирован на всю округу...

И что в таком случае делать?

...С расследованием ГВП мы забежали немножко вперед, а теперь вернемся в 1990 год. Итак, состоялось торжественное и официальное признание вины СССР в катынском расстреле, наши покаялись и посыпали головы пеплом. Но вот незадача: доказательств-то от этого не прибавилось! При ближайшем рассмотрении найденные сенсационные документы УПВ (а мы их уже читали) не являются не только требуемым прахом злодейски отравленного соседа, но и вообще скелетом, даже посторонним. Так, воскресный костюм прадедушки... Издалека и в спешке на пять минут сойдет, но потом ведь публика все равно разберется. А за базар-то отвечать надо...

И вдруг искомые доказательства нашлись, прямые и убойные, и не в отдаленных углах захолустных архивов, а прямо под носом, в ЦК КПСС.

Приключения «катынского пакета»

Как рассказывал в предисловии к сборнику катынских документов Александр Яковлев (тот самый), было это так...

«Документы, касающиеся расстрела 22 тысяч поляков в СССР, имеют уникальную судьбу. Они были глубочайшим образом спрятаны в архиве Политбюро ЦК КПСС, причем правом вскрытия "катынского пакета" обладало только первое лицо в государстве. Эти документы имели особую опасность еще и потому, что советские власти на Нюрнбергском процессе стремились возложить ответственность за это преступление на гитлеровцев (обратили внимание, каков разворот? — Авт.)...

Случилось так, что Михаил Горбачев и Борис Ельцин в декабре 1991 года пригласили меня присутствовать на их встрече, когда Михаил Сергеевич как бы передавал власть Борису Николаевичу... И вот среди других особо важных бумаг М. Горбачев передал Б. Ельцину конверт с документами, добавив, что необходимо посоветоваться, как с ними поступить дальше.

— Боюсь, могут возникнуть международные осложнения. Впрочем, тебе решать, — заметил Горбачев.

Б. Ельцин почитал и согласился, что об этом надо серьезно подумать.

Я был потрясен. Это были сверхсекретные документы по Катыни, свидетельства преступления режима».

...Впрочем, согласно официальной версии, все произошло несколько иначе. В VI секторе общего отдела ЦК хранились некоторые особо секретные и конфиденциальные документы. Всего там было 16 тысяч запечатанных пакетов, которые имел право вскрывать и запечатывать только сам начальник общего отдела (а вовсе не первое лицо государства, как пишет господин Яковлев). После распада СССР эти документы надлежало передать в президентский архив.

15 июля 1992 года была образована комиссия в составе руководителя администрации президента РФ Юрия Петрова, советника президента, военного историка Дмитрия Волкогонова, руководителя государственной архивной службы России Рудольфа Пихоя и директора архива Александра Короткова.

На одиннадцатом по счету заседании комиссии 24 сентября 1992 г. ее члены вскрыли пакет, в котором обнаружилась заклеенная папка, содержащая четыре документа, неопровержимо доказывающих: решение о расстреле принято в Политбюро. Уже 14 октября копии этих документов были вручены президенту Польши. В России, правда, их опубликовали лишь в 2010 году, но в Польше сенсационные находки не секретили, и они очень быстро просочились обратно в Россию. Поэтому официальная публикация стала всего лишь брачным свидетельством после того, как влюбленная пара на глазах всей деревни прижила не только детей, но и внуков.

Надписи на пакете и папке обозначали жизненный путь ее содержимого. На самой папке было написано: «Документы в этой папке получены от тов. Черненко К. У. в заклеенном виде. Доложены тов. Андропову Ю. В. 15 апреля 1981 г. В таком виде получены от тов. Андропова после ознакомления с этими документами. В. Галкин. 15.IV.81 г.».

Черненко в то время был заведующим общим отделом ЦК, Андропов — председателем КГБ (оба впоследствии станут Генеральными секретарями ЦК КПСС). До того, как утверждают опубликовавшие эти документы ученые, в 70-е годы пакет лежал в сейфе Черненко, а затем поступил на хранение в VI сектор общего отдела с указанием: «Справок не давать, без разрешения заведующего общим отделом ЦК пакет не вскрывать». После Андропова он выдавался два раза заведующему общим отделом ЦК КПСС В. Болдину— в 1987 и 1989 гг. На пакете значится: «Получил от тов. Болдина В. И. документы в заклеенной папке вместе с конвертом вскрытого пакета за № 1, которая в тот же день сдана в VI сектор в новом опечатанном пакете за № 1. В. Галкин. 18.IV.89 г.». Кому передавал эти бумаги товарищ Болдин или зачем они ему понадобились — неизвестно. Но вот что интересно: там нет ни слова о том, что после 1989 года папка покидала общий отдел ЦК. А стало быть, либо господин-товарищ Яковлев просто морочит легковерному читателю голову, утверждая, что Горбачев передал эти сенсационные находки Ельцину осенью 1991 года, либо обнаружение комиссией девственно запечатанного пакета в сентябре 1992-го — просто-напросто спектакль, и почти целый год документы гуляли неизвестно где и делали с ними неизвестно что.

Это то, что касается пакета, обнаруженного комиссией. Но на самом деле все было куда интереснее. Начнем с того, что Горбачев не мог узнать о существовании «катынского пакета» только в 1991 году.

Владислав Швед нашел время разобраться с секретным делопроизводством ЦК КПСС. Вот что он пишет:

«В СССР существовало четыре основных грифа секретности — "для служебного пользования", "секретно", "совершенно секретно" и "совершенно секретно особой важности". Но в практике работы ЦК КПСС применялись еще две специальные категории для особо важных документов — «особая папка» и "закрытый пакет". Как правило, "закрытые пакеты" входили в категорию документов с грифом "особая папка".

Бумаги, хранившиеся в "закрытых пакетах", относились к узкому кругу исторических событий и государственных проблем, дополнительно засекреченных в силу разных обстоятельств (например, секретный протокол к пакту Риббентропа — Молотова, информация о предках Ленина, о самоубийстве Н. Аллилуевой и др.)1...

Архивных томов с документами "особой папки"... к началу 1990-х годов накопилось уже более полутора тысяч. "Закрытых пакетов", по свидетельству бывших работников Общего отдела, было значительно меньше — максимум несколько десятков».

Но если так — то почему «катынский пакет» значился под № 1? Ведь тот же пакт Молотова — Риббентропа или самоубийство Аллилуевой произошли раньше, а значит, должны были храниться в пакетах с меньшими номерами? Если предположить, что нумерация ставилась по степени важности... все равно не вытанцовывается, ведь пакт, например, был уж всяко более важным событием, чем история пленных поляков — по крайней мере, с точки зрения советского правительства. Странно, однако...

«Режим доступа к материалам "закрытых пакетов" предписывал очень серьезные ограничения. В частности, на пакетах имелась приписка типа: "Только для первого лица", "Вскрыть только с письменного разрешения Генерального секретаря" (в разные периоды формулировки могли меняться, но смысл был именно такой). Даже заведующим общим отделом ЦК КПСС, лично отвечавший за сохранность "закрытых пакетов", не имел права без санкции Генсека знакомиться с хранящимися в них документами».

То есть коль скоро заведующий общим отделом ЦК Валерий Болдин брал «катынский пакет», он мог сделать это только с санкции Горбачева. А следовательно, генсек прекрасно знал, что материалы по Катыни существуют и хранятся в ЦК. Более того:

«В ЦК КПСС существовал порядок — после избрания нового Генерального секретаря заведующий общим отделом лично приносил ему "закрытые пакеты" для ознакомления. Генеральный секретарь собственноручно вскрывал каждый принесенный ему запечатанный "закрытый пакет" и знакомился с документами. После ознакомления с документами Генеральный секретарь вновь лично запечатывал каждый "закрытый пакет", ставил дату и подпись и возвращал пакет в запечатанном виде заведующему общим отделом»2.

Правда, на пакете нет подписи Горбачева. Но это не значит, что старый партаппаратчик позволил бы себе нарушить положенные правила. Вне всякого сомнения, он еще при избрании ознакомился с документами «катынского пакета». Зачем же он симулировал «поиски архивных материалов», почему было сразу, вместе с заявлением ТАСС, не передать полякам документы из пакета? Все равно ведь вину-то признали...

Скорее всего, Горбачев и его команда просто боялись — в случае непредвиденного поворота событий за такое можно было получить обвинение в измене Родине со всеми вытекающими — а вытекала из этой статьи ВМН. Поэтому роковой шаг он спихнул на своего преемника — ну а Ельцину после запрета КПСС и КП РСФСР бояться было уже некого и нечего. Но даже он выжидал, и лишь в самый разгар слушания «дела КПСС» в Конституционном суде очень своевременно был обнаружен «катынский пакет», который тут же, с неприличной поспешностью, передали полякам. Причины этой поспешности? Любовь к правде или, может быть, желание сделать события необратимыми?

Вот только вопрос: откуда он вообще взялся, этот пакет?

Владислав Швед и Сергей Стрыгин пишут:

«По свидетельству бывших работников общего отдела ЦК КПСС, в 1985—87 гг. "закрытый пакет" с документами по Катыни в VI секторе был только один. Этот пакет представлял собой увесистый запечатанный почтовый конверт для документов формата А 4. Его толщина составляла не менее 2,5—3 см. Одновременно в архиве общего отдела ЦК КПСС хранились две большие архивные картонные коробки толщиной 30—35 см с различными документами по "Катынскому делу". Но наиболее важные, совершенно секретные документы по Катыни находились в "закрытом пакете".

В период до 1987 г. в "закрытом пакете № 1" по Катыни находился оригинал Сообщения комиссии Бурденко. Это было установлено, когда "катынский" пакет был вскрыт по распоряжению М.С. Горбачева в связи с подготовкой к рассмотрению на Политбюро ЦК КПСС одного из "вопросов Смоленского обкома" и с оригинального экземпляра Сообщения комиссии Бурденко необходимо было сделать рабочую ксерокопию.

Основную часть документов, хранившихся внутри "закрытого пакета" по Катыни, в тот момент составляли длинные многостраничные списки, предположительно репрессированных польских офицеров. Возможно, это были акты о приведении в исполнение решений "специальной тройки", возможно — перечни осужденных Особым совещанием при НКВД или какие-то иные списки. Внутри пакета также находились и другие документы по "Катынскому делу"»3.

Ну и каким образом пакет, содержавший, судя по толщине, не менее сотни листов, вдруг в десять раз усох? Куда подевались из него сообщения комиссии Бурденко, списки, другие документы? Где, наконец, упомянутые коробки с материалами? Впрочем...

«По утверждению Горбачева, в апреле 1989 г. "закрытых пакетов" по Катыни было уже два. Сообщение комиссии Бурденко после разделения оказалось в "закрытом пакете № 2"»4

Но зачем вообще держать в одном архиве два пакета на одну тему? Бумаги в конверт не влезают? Десяток лишних листочков тут явно погоды не сделает... При одном условии: если их содержание не противоречит всему остальному. А если противоречит?

А кстати, вопрос к архивным службам: как там насчет «пакета № 2» и двух коробок?

Дело было в январе, пятого апреля...

Давайте теперь ознакомимся с этими убойными свидетельствами, столь услужливо появившимися в очень нужном месте и в очень нужное время, прямо как «попаданец» из будущего с распечаткой немецких оперативных планов в Генштабе 21 июня 1941 года. Как-то уж слишком своевременно и услужливо... с учетом того, сколь много фальшивок лежит в наших архивах. Но эти документы, подлинность которых столько раз признана различными государственными структурами — они ведь наверняка настоящие, правда?

Итак, документ первый и основной в этом деле. Для удобства дальнейшей работы будем сразу нумеровать абзацы.

Записка Берия о пленных поляках. № 794/Б. ...марта 1940 г. (Точная дата не указана)5.

«ЦК КБП(б). Товарищу Сталину.

(1.) В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических к[онтр]р[еволюционных] партий, участников вскрытых к[онтр]революционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др. Все они являются заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю.

(2.) Военнопленные офицеры и полицейские, находясь в лагерях, пытаются продолжать к[онтр] революционную] работу, ведут антисоветскую агитацию. Каждый из них только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти.

(3.) Органами НКВД в западных областях Украины и Белоруссии вскрыт ряд к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций. Во всех этих к[онтр]р[еволюционных] организациях активную руководящую роль играли бывшие офицеры бывшей польской армии, бывшие полицейские и жандармы.

(4.) Среди задержанных перебежчиков и нарушителей госграницы также выявлено значительное количество лиц, которые являются участниками к[онтр]р[еволюционных] шпионских и повстанческих организаций.

(5.) В лагерях для военнопленных содержится всего (не считая солдат и унтер-офицерского состава) 14736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков, по национальности свыше 97% — поляки.

Из них:

генералов, полковников и подполковников — 295

майоров и капитанов — 2050

поручиков, подпоручиков и хорунжих — 6049

офицеров и младших командиров полиции, пограничной охраны и жандармерии — 7030

рядовых полицейских, жандармов, тюремщиков и разведчиков — 5735

чиновников, помещиков, ксендзов и осадников — 144

В тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии всего содержится 18632

арестованных (из них 10685 — поляки), в том числе:

бывших офицеров — 1207

бывших полицейских, разведчиков и жандармов — 5141

шпионов и диверсантов — 347

бывших помещиков, фабрикантов и чиновников — 465

членов различных к[онтр]р[еволюционных] и повстанческих организаций и разного к[онтр]р[еволюционного] элемента — 5345

перебежчиков — 6127

(6.) Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами советской власти, НКВД СССР считает необходимым:

(7.) I. *Предложить НКВД СССР:*

(8.) 1) дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков,

2) а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11000 человек членов различных к[онтр]революционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и **перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.**

(9.) II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных, — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,

б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т. т. ***Берия***, Меркулова **** и ****Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. Берия».

Пометки в тексте. На 1-м листе по тексту документа и на полях — личные подписи И. Сталина, К. Ворошилова, А. Микояна, сделанные синим карандашом, В. Молотова — простым карандашом. На полях рукой, очевидно, секретаря Сталина: «Калинин — за, Каганович — за».

*-* Подчеркнуто от руки. По тексту докладной записки, видимо, секретарем И.В. Сталина, было оформлено решение Политбюро ЦК ВКП(б): перед пунктом 1 поставлен знак абзаца, обозначающий начало решения, на полях дописано: «О[собая] п[апка]. Вопрос НКВД СССР».

**_** Сохранена форма документа. Непонятно, что это значит. Так прокомментировано в сборнике «Катынь».

***_*** Зачеркнуто от руки синим карандашом, очевидно, И.В. Сталиным.

****_**** вписано от руки над строкой синим карандашом, очевидно И.В. Сталиным — «Кобулов»6.

Итак, начнем с формы. Во-первых, данной запиской Берия ввел новый стиль кремлевской переписки — посылать документы без указания даты. А зачем ее ставить? И так хорошо...

Во-вторых, как выяснил Владислав Швед, письма Берии с номерами 793/6, 795/6 и 796/6 были зарегистрированы в секретариате НКВД... 29 февраля 1940 года. Зато справка начальника УПВ Сопруненко, в которой он сообщал наркому статистические сведения, приводящиеся в записке, датируется 2 марта. Ну и как это прикажете понимать?

«Возникшее противоречие пытаются объяснить следующим образом, — пишет Владислав Швед. — Якобы для записки № 794/Б в регистрационном журнале зарезервировали февральский исходящий номер. Саму записку исполнили 1 или 2 марта, поэтому на первой странице в графе для месяца машинистка впечатала "март". Но записку в ЦК ВКП(б) не отправляли, так как якобы Берия решил дождаться более свежих данных...»7

Вы что-нибудь поняли? Зарегистрировали февралем... машинистка вписала март... дату поставить забыла... Ну, объяснить — то можно все, что угодно. А вот понять, на фига Берии понадобились такие бюрократические карамболи, а также каким образом из НКВД в Политбюро вообще мог попасть документ с непроставленной датой, уже гораздо сложнее. Тем более что секретариат Берии был один из самых квалифицированных в Совмине.

«Помимо этого, возникают вопросы и по первому листу записки. Загадочно расположение резолюций на записке Берии. Вместо общепринятой направленности слева — направо и снизу — вверх, Сталин, а за ним Ворошилов, Молотов и Микоян расписались слева — направо но сверху — вниз. Подобное в документах не встречается, так как документ, повернутый направо, затруднен для чтения... Необходимо также отметить, что письма за подписью Берии, исходящие из секретариата НКВД, в феврале и марте 1940 г. отмечались строчной литерой "б", а не заглавной литерой "Б"»8.

Второй и третий экземпляры «записки» из соответствующих дел изъяты, но в «пакете» их нет. Зато в архивном деле с исходящими письмами НКВД на соответствующем месте подшита справка: «№ 794. Товарищу Сталину. О рассмотрении в особом порядке дел на военнопленных. Стр. 1—29. Находится в Особой папке тов. Мамулова». Интересно, где еще 25 листов?

Теперь по абзацам.

(1.) Во-первых, вводный абзац, характерный для стиля партийной переписки более позднего времени, не приветствовался в сталинские времена и никогда не использовался в ведомстве Берии, где документы всегда начинались с основной информации. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно опустить глаза на несколько абзацев ниже или полистать сборники «Лубянка». Если бы документ на самом деле исходил из НКВД, он бы начинался так: «В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится...» и дальше — пятый абзац. Вводный, раскрывающийся и уточняющийся по тексту документа — эта интеллигентщина характерна для более позднего, склонного к болтовне хрущевского и брежневского времени.

Теперь о лексике. «Заклятые» и «преисполненные ненависти» — такое могло еще встречаться в бумагах времен Дзержинского, когда его полуграмотные орлы цитировали газетные передовицы, но с тех пор культура составления документации в органах несколько повысилась. Давать эмоциональные оценки в деловых документах — признак низкой штабной культуры и дурного тона. Ни тем, ни другим как НКВД, так и Берия лично не страдали.

Для примера вспомним еще раз «параллельную записку» о поляках, интернированных в Литве, от 27 марта 1941 г.

«Среди интернированных военнослужащих быв. польского государства, прибывших в Козельский лагерь НКВД из Литовской и Латвийской ССР, содержится 1525 человек служащих карательных органов, из них (дальше идет перечисление: сколько полицейских, жандармов, пограничников, работников тюрем и судов, крупных собственников. — Авт.)... Основную массу этой категории интернированных составляют поляки — 1508 человек (99%).

Жители территории быв. Польши, отошедшей к СССР, составляют 1386 человек (91%).

По полученным материалам из местных органов НКВД установлено, что многие полицейские, содержащиеся в Козельском лагере, при бегстве в Латвию и Литву уничтожили материалы полиции. Часть полицейских вступала в карательные отряды и жестоко расправлялась с населением, встречавшим части Красной Армии.

В процессе агентурной разработки интернированных в лагере установлено, что основная масса полицейских, жандармов и других служащих карательных органов относятся враждебно к мероприятиям Советского правительства.

Многие из них высказывают, что по освобождении из лагеря будут бороться за восстановление Польши и мстить тем, кто лояльно относится к Советской власти.

Отдельные полицейские высказывают намерения бежать из лагеря с наступлением весны.

Учитывая, что перечисленные категории интернированных являются активными и непримиримыми врагами Советской власти, считаю необходимым на всех их, по имеющимся учетным делам и агентурным материалам, оформить заключения для рассмотрения на Особом совещании.

Прошу Вашего распоряжения.

Подпись: Сопруненко».

Вот так писались подобные документы. В этой записке все ясно: кто, кого, за что и куда. А не так: мол, «заклятые» (кто их заклинал-то?), «преисполненные ненависти» (авторы что — Вольфа Мессинга вызывали в души заглядывать?). В НКВД так не писали, это явно взято из какого-то пропагандистского материала, скорее всего из газетной статьи. В 1992 году, когда подлинные материалы НКВД были недоступны, такое прокатывало, но теперь-то разница видна...

(2.) Вот таки именно каждый? Без единого исключения? Кстати, обратите внимание, что в «параллельной» записке об офицерах нет речи вообще. Дело в том, что сотрудники карательных органов в любом государстве подбираются идеологически правильные, а у армии задачи другие, и офицеры бывают разными — так что с ними работали только индивидуально, да еще агентурными данными дела приправляли.

(3.) Ну и что? Это что — повод стрелять всех офицеров? А если выяснится, что Сикорский любит яблоки — что, станем выкорчевывать фруктовые сады? Или, может быть, в советской истории есть прецеденты подобных расправ?

А вы знаете, в 1992 году они как раз были! Журнал «Огонек» и прочая «перестроечная» пресса доступно разъяснили всему миру, что после Гражданской войны красные расстреляли царские кадры в полном составе, а после «заговора генералов» выкорчевали всех командующих частями, начиная с комбригов... Но с тех пор почти двадцать лет прошло, и давно уже известно, что «Огонек»-то был не путеводным, а болотным и врал не хуже доктора Геббельса. В реальности в советские времена, богатые идеологией, но бедные кадрами, всякого, кто мог быть хоть как-то полезен, старались приставить к делу, и стрелять офицеров накануне войны...

(4.) «Значительное число» — это сколько? Берия что — впервые в Кремле, что рискует выдавать туманные картинки, нарываясь на неслабый сталинский гнев? «Вождь народов» приблизительности на дух не переносил.

(5.) 2 марта 1940 года начальник УПВ Сопруненко прислал Берии две справки: на офицеров в Козельском и Старобельском лагере и на полицейских и прочих обитателей Осташкова. Первых было 8376 чел. (по другой справке, от 3 марта — 8424), последних — 6192 (по данным от 3 марта — 6168). После достаточно простой операции сложения (2-й класс начальной школы, кажется) получаем 14568 (14592). Каким образом в «записке Берии» возникло число 14736?

(6.) Вот таки все-все? Даже перебежчики-коммунисты советскому правительству ни для чего не нужны? А также «лица, твердо вставшие на путь исправления», внутрилагерная агентура, те, кто мог быть впоследствии использован для нужд разведки и контрразведки...

(7.) А это еще что за стилистическая коряга? Кто и что должен предлагать НКВД, когда тот сам уже все предложил?

(8.) Ну и как это прикажете понимать? Что это еще за круглые цифры? Кто эти 36 офицеров и 7632 узника тюрем, которых Берия предлагает пощадить? На каком основании? Берия был слишком опытным руководителем, чтобы нарываться на уточняющие вопросы Сталина и портить настроение вождю и себе.

Далее: в каком «особом порядке» предполагается рассматривать дела? На Особом совещании, «особым трибуналом», военно-полевым судом, «тройкой», «двойкой»? Из кого они должны состоять? Что значит «с применением высшей меры наказания» — всех расстрелять, или всего лишь допустимо применение ВМН? Товарищ Сталин, ты мудрый, в сердцах читаешь, ты сам поймешь, о чем я думаю... А вот дальше я тебя дураком считаю, потому что пишу не только «с применением высшей меры наказания», но и поясняю: «расстрела». У нас ведь видов казни-то ого-го сколько! Сжигание на медленном огне, посадка на кол, четвертование, разрывание двумя разъезжающимися броневиками, и самая страшная казнь — скармливание голодным лефортовским клопам!

А еще у тебя, товарищ Сталин, память короткая, девичья, ты ведь не помнишь, что означает формула «по первой категории», которая в документах НКВД с лета 1937 года означала ВМН, так мы уж тебе разжуем, так и быть, а то вдруг потомки не поймут...

(9.) Ну, это просто содрали с положения об Особом совещании.

Как видим, документик сверхсомнительный уже по одному своему стилю. Но ведь это еще не всё!

Исследователь катынской темы Сергей Стрыгин за свой счет заказал его экспертизу. Представлены были цифровые фотоснимки «письма Берии», работу выполнила экспертно-криминалистическая лаборатория Молокова. Все заключение приводить не будем, оно длинное и очень специальное. А вкратце вывод таков: «фрагменты машинописного текста, изображения которых расположены на цифровых фотоснимках первой, второй и третьей страниц... представленных на исследование, отпечатаны на одной, а фрагмент машинописного текста, изображение которого расположено на цифровом фотоснимке четвертой страницы данного письма отпечатан на другой индивидуально-конкретной пишущей машине»9.

Ну и как такое могло получиться?

Единственная предложенная версия тех историков, которые вообще соизволили заметить эту экспертизу — что на первых трех листах были какие-то бериевские правки, а на четвертом нет, и машинистка перепечатала набело только первые три страницы, а четвертую оставила как есть. Правда, тут сразу возникает несколько очень неприятных вопросов.

Сколько в НКВД было машинисток, печатавших документы для наркома? Если их было две, то работали они на двух машинках или на одной посменно? Могло ли получиться так, что начинала работу с документом первая машинистка на одной машинке, а заканчивала вторая на другой?

Естественно, в НКВД имелось машбюро — но тут возникала проблема допуска. Документ такого уровня секретности нельзя было дать в работу первой попавшейся девушке — первая попавшаяся наверняка допуском бы не вышла, ибо существовали разные его уровни. В более поздние советские времена, которые авторы застали лично, начальник даже уровня директора небольшого завода имел персональную машинистку, которая сидела в приемной рядом с секретаршей. Если она болела или уходила в отпуск, ей присылали замену, но не таскали документы начальства в машбюро, поскольку нельзя было допустить даже теоретической возможности, что сверхсекретный документ попадется на глаза тому, кто не имеет права его видеть.

Если бы разные машинки являлись единственным несоответствием в данном документе, его еще можно было бы как-то объяснить — ну, может, машинка как раз в эту минуту сломалась... Но на цифровой фотокопии, размещенной в интернете10, совершенно четко видно, что первые три страницы еще и значительно темнее последней, то есть явно не могли быть отпечатаны в одно и то же время и храниться в одной и той же папке.

Так что самое логичное предположение — это что некие люди, отыскав в архиве ЦК какую-то записку Берии о поляках, изъяли первые три страницы и заменили их другими, на которых, в меру сил и умения, изобразили нужный текст. Почему не заменили заодно и четвертую? Ну, во-первых, потому что там находится очень полезная в случае экспертизы подлинная подпись Берии — кто ж мог предположить, что проверять станут не подпись, а машинописные шрифты? А во-вторых, на ней просто нечего заменять. Там следующий текст, не оставляющий сомнений в своей подлинности:

«б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т. т. Берия (заменен Кобуловым. — Авт.), Меркулова и Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР).

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР Л. Берия». Всё сомнительное помещается на первых трех страницах. Едва ли в 1992 году кто-то мог предполагать, что через пятнадцать лет технологии достигнут такого уровня, что любой желающий сможет скачать текст из интернета и отдать его на экспертизу. Впрочем, возможно, им вообще было по барабану, что через пятнадцать лет станет с этой страной...

Кстати, и Главная военная прокуратура РФ в своей работе явно не пользовалась «запиской Берии». Об этом говорят приведенные ею цифры: 14542 человека, тогда как в записке расстрелять предполагалось 14 700 заключенных лагерей и 11000 — тюрем. Известно, что ГВП СССР проводила почерковедческую и криминалистическую экспертизы данного документа. Следователь Анатолий Яблоков утверждает, что она подтвердила подлинность бумаг. Однако экспертиза была весьма своеобразной. 8 мая 2010 года во время эфира на радиостанции «Эхо Москвы» господин Яблоков рассказал, что она собой представляла:

«По итогам работы экспертов, мы получили постановление, точнее заключение криминалистической экспертизы, в котором был сделан вывод о подлинности самой фактуры документа — бумаги, шрифтов... сейчас я не могу сказать всех деталей, не помню...»11

Не надо деталей, ясно и так. Экспертиза подтвердила подлинность того, с чем никто и не спорил: это бланки того времени, машинка того времени. Вот только кто сказал, что само письмо было напечатано в то время? Имея старые бланки, старую машинку и немного мастерства, можно и сегодня изготовить постановление Политбюро о чем угодно — например, о переселении евреев на Луну — и радостно размахивать им, доказывая, какой страшный был товарищ Сталин... А вот генерал-майор Крук говорит несколько иное:

«Я задавал вопросы ответственным за расследование лицам... проводилась ли экспертиза подлинности документа. Ответ был один... экспертиза не проводилась, поскольку в ней нет необходимости»12.

Впрочем, тот факт, что в дальнейшем «Записка» прокурорами не использовалась, вполне дает понять, что это была за бумажка.

Правда и ложь фальшивого протокола

Второй документ короткий — это выписка из протокола № 13 заседания Политбюро. Пункт 144 — вопрос НКВД СССР, решение от 5 марта 1940 г.

Сверху красным шрифтом напечатано: «Подлежит возврату в течение 24 часов во 2-ю часть Особого сектора ЦК», сбоку мелким красным шрифтом — правила работы с конспиративными документами. Это явно не позднее сделанный штамп, это изначально бланк такой. Проставлен адресат — «т. Берия». Снизу написано: «секретарь ЦК» — однако ни печати, ни чьей-либо подписи нет (помните показания Сопруненко? Постановление Политбюро за подписью Сталина). Посылать выписки без печати и подписи, хотя бы помощника или секретаря, удостоверяющего, что выписка верна — это что, в ЦК ВКП(б) стиль такой? Где гарантия, что злобный враг, украв из типографии бланки, во вредительских целях не подделает выписку?

«№ П13/1441. Тов. Берия.

Предложить НКВД СССР:

I) Дела о находящихся в лагерях для ** военнопленных** 14700 человек бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков;

а также дела об арестованных и находящихся в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в количестве 11000 человек членов различных к[онтр]революционных] шпионских и диверсионных организаций, бывших помещиков, фабрикантов, бывших польских офицеров, чиновников и перебежчиков — рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела.

II. Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения — в следующем порядке:

а) на лиц, находящихся в лагерях военнопленных — по справкам, представляемым Управлением по делам военнопленных НКВД СССР,

б) на лиц, арестованных — по справкам из дел, представляемым НКВД УССР и НКВД БССР.

III. Рассмотрение дел и вынесение решения возложить на тройку, в составе т. т. Меркулова, Кобулова и Баштакова (начальник 1-го спецотдела НКВД СССР)»13.

Пометки в тексте. **-** Подчеркнуто от руки чернилами

Как видим, это пересказ последних пунктов «записки Берии». Жаль, что Сергей Стрыгин не отдал на экспертизу еще и этот документ. Если бы удалось установить, что он напечатан на той же машинке, что и первые три страницы «записки», дело можно было бы закрывать — одна и та же машинка никак не может стоять одновременно в ЦК и в НКВД. Но что не сделано — то не сделано.

Владислав Швед, как обычно, прошелся по делопроизводству и отметил, что, во-первых, использован бланк 30-х годов. Красно-черные бланки выписок весной 1940 года уже не использовались, они были полностью черными, а правила работы с конспиративными документами перенесены на обратную сторону листа. Во-вторых, Берия должен был отметить на выписке, что он с ней ознакомился — этой отметки нет. Ну, а то, что нет ни подписи, ни печати — об этом мы уже говорили.

Упомянем, пожалуй, еще и о «коряге» — словечке «предложить», которое торчит здесь, как корова на автостоянке. Политбюро могло что-то кому-то предложить, если инициатива исходила от него. Если же что-то предлагали ведомства — в протоколе писали, например, так (из постановления Политбюро от 17 января 1939 г.):

«Утвердить предложение т. Вышинского о предании суду Военного трибунала Ефимова и Тимофеева — работников НКВД Якутской СССР за необоснованный арест и избиение учителя Гаврилова»14.

Или так (16 февраля 1939 г.):

«112 — вопрос НКВД

Дела активных врагов партии и Советской власти, входивших в руководящий состав контрреволюционной правотроцкистской заговорщической организации и количестве 469 человек — передать на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда СССР с применением закона от 1 декабря 1934 г.)15.

А в постановлении № 144 от 5 марта 1940 года что имелось в виду?

Да, кстати, о составе «тройки». Он очень интересен. Первоначально в ней было три имени: Берия, Меркулов, Баштаков. Кандидатура Берии не прошла — по-видимому, Сталин решил, что ему хватает и другой работы, кроме заседания в «тройке». В отсутствие наркома руководителем автоматически становился его первый заместитель — Всеволод Меркулов. Учитывая важность дела, он и должен был проводить совещание с исполнителями — однако и Супруненко, и Токарев говорят о Кобулове (хотя донесения Токарев адресует Меркулову). Теоретически такое, конечно, могло быть, если Меркулов куда-то внезапно уехал, но практически, когда речь идет о настолько важном задании, совещание с исполнителями должен проводить руководитель — иначе зачем он вообще нужен?

Ларчик открывается просто: именно Кобулова в начале 90-х демонизировали как «мясника», кровавого подручного Берии, а Меркулова, наоборот, СМИ представляли человеком интеллигентным. Поэтому с точки зрения образа правильнее было бы, чтобы такое совещание провел Кобулов — вот он его и «провел». Тем более что он, как уверяли те же СМИ, еще и ругался постоянно самым грязным образом, а Меркулов не ругался.

Кстати, зачем здесь вообще нужен начальник Главного экономического управления Богдан Кобулов? Что ему за дело до польских пленных?

На сию загадку может пролить свет предыдущая работа Кобулова — сперва в секретно-политическом отделе, а потом начальником Следственной части НКВД СССР. Но зачем нужен бывший начальник следчасти, если все уже давно решено и люди рассортированы (когда бы не были рассортированы, записка не содержала бы точных цифр обреченных казни). И Сопруненко, и Токарев представляют его в качестве непосредственного организатора казни — но организация массовых расстрелов ни к прежним должностям Кобулова, ни тем более к теперешней не имеет ни малейшего отношения. И уж тем более не нужен здесь Леонид Баштаков, начальник учетно-архивного отдела. Участие обоих имело смысл до 5 марта, чтобы сортировать пленных, но не после, когда настала пора приводить приговоры в исполнение.

Кстати, смешно — но в обеих выписках фамилия Кобулова написана с ошибкой — Кабулов. В «оригинале» же протокола заседания Политбюро ее написали правильно, но буква «о» жирнее остальных. Так бывает, когда машинистка ошибается, а потом, аккуратно подчистив ошибку, два раза печатает нужную букву. Так и видишь, как в комнатку, где идет работа по изготовлению «исторических документов», вбегает ошалевший старшой и кричит: «Мужики! Этот армянин пишется не через "а", а через "о". Что делать будем?» Мастер чешет в затылке: «Ёшкин кот! Ладно, подчищу...» «Видно же будет!» Хорошо, тогда в протоколе подчищу, а в выписках пусть так и остается — типа машинистка ошиблась...»

Поскольку мастера были явно не из тех, кому больше всех надо, так и сделали. Кстати, уровень изготовления этих бумаг заставляет заподозрить, что они вообще стряпались не для внутреннего употребления, а для передачи полякам и публикации за границей, в России же ознакомление с ними широкой аудитории ограничивалось максимум цитатами в газетных статьях...

Третий документ оного пакета — еще интереснее. Это точно такая же выписка, точно на таком же красно-черном бланке 30-х годов, но имеющая дату... 27 февраля 1959 года и адресованная Шелепину, который был тогда председателем КГБ СССР. Внизу напечатано: «секретарь ЦК И. Сталин», но подписи нет, зато пришлепнута очаровательная розовая печать с надписью: «Коммунистическая партия Советского Союза».

Это что — товарищ Шелепин в Берию играл?

На обороте предыдущего документа помещен список рассылки. Там, в этом списке, несколько малопонятных пометок, касающихся судьбы первых четырех экземпляров, но внизу, под штампом: «дополнительная рассылка» одними и теми же чернилами и очень похожим почерком написано: «4/XII-41 г. Берия — один в запас»; «27/II-59 г. Шелепин — архивный экз.» Но ведь перед нами не архивный экземпляр, переданный Шелепину, а адресованная ему настоящая выписка заседания, состоявшегося 5 марта 1940 года, оформленная по правилам 1939 года, с печатью ЦК появившейся лишь в 1952 году КПСС и датированная 1959 годом, где вдобавок одним почерком и одними чернилами сделаны записи, которые разделяет 18 лет! Не документ, а машина времени со сломанным штурвалом!

Однако самое интересное здесь — не смещение временных пластов, а крохотное упоминание, что 4 декабря 1941 года Берии была послана еще одна выписка. Если сам список рассылки и не подлинный, то эта запись явно перенесена с настоящего списка, поскольку в контексте провокации 90-х годов она не имеет никакого смысла. Но зачем понадобилось в декабре 1941 года снова ворошить это дело?

А ведь накануне, 3 декабря, Сталин встречался с Андерсом и Котом! Речь там шла как раз о пропавших офицерах, и Сталин обещал еще раз проверить этот вопрос и уладить дело. Той же датой помечена и справка НКВД о польских военнопленных. Так что самое естественное — предположить, что Берия должен был написать полякам справку об их пропавших товарищах, а то и показать документы, и в том числе полученную выписку16.

Тогда многое становится ясным — например, почему польские подпольщики вдруг начали искать пропавших офицеров в немецких лагерях. Правда, остается еще встреча 18 марта, на которой поднимался тот же вопрос. Но как именно поднимался? Давайте вернемся к этому моменту:

«Андерс заявляет, что он пополнил список офицеров, которых поляки не могут найти, и передает этот список тов. Молотову.

Приняв список, тов. Молотов говорит, что офицеры, указанные в предыдущем списке, на территории СССР не были обнаружены.

— Они ушли из СССР, — говорит тов. Сталин.

— Куда? — спрашивает Андерс.

— Неизвестно, — говорит тов. Сталин. — Вам лучше знать.

Часть польских офицеров находилась в лагерях на Украине, — говорит тов. Сталин. — При наступлении немцев они разбежались. Много поляков в Венгрии, в Турции...»

Из чего здесь следует, что речь идет о тех же офицерах, что и в декабре, а не о каких-то других?

Четвертый документ — сами страницы из протокола заседаний Политбюро, якобы изъятые из соответствующей папки. Сбоку надпись: «Изъято из протокола "ОП" 4/III-1970 г. в закрытый пакет. Согласовано с т. Черненко К. У». И неразборчивая закорючка подписи без положенной в таких случаях расшифровки. Причем «тот самый» протокол еще и зачеркнут — это как прикажете понимать?

А ведь наверняка где-то должны быть копии этих протоколов!

Черная ворона среди белых ворон

И последний документ из пакета — так называемая «записка Шелепина». Ну, это вообще чудо, ибо она... РУКОПИСНАЯ!!! Да, именно так — 3 марта 1959 года председатель КГБ Александр Шелепин от руки написал Хрущеву письмо, которое, тем не менее, имеет входящий номер 632-щ и гриф «совершенно секретно». При этом зарегистрирована она была один-единственный раз, при передаче в Особую папку, 9 марта 1965 года.

«Товарищу Хрущеву Н.С.

В Комитете государственной безопасности при Совете Министров СССР с 1940 года хранятся учетные дела и другие материалы на расстрелянных в том же году пленных и интернированных офицеров, жандармов, полицейских, осадников, помещиков и т. п. лиц бывшей буржуазной Польши. Всего по решениям специальной тройки НКВД СССР было расстреляно 21857 человек, из них: в Катынском лесу (Смоленская область) 4421 человек, в Старобельском лагере близ Харькова 3820 человек, в Осташковском лагере (Калининская область) 6311 человек и 7305 человек были расстреляны в других лагерях и тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии.

Вся операция по ликвидации указанных лиц проводилась на основании Постановления ЦК КПСС от 5 марта 1940 года. Все они были осуждены к высшей мере наказания по учетным делам, заведенным на них как на военнопленных и интернированных в 1939 году.

С момента проведения названной операции, т. е. с 1940 года, никаких справок по этим делам никому не выдавалось и все дела в количестве 21857 хранятся в опечатанном помещении.

Для Советских органов все эти дела не представляют ни оперативного интереса, ни исторической ценности. Вряд ли они могут представлять действительный интерес для наших польских друзей. Наоборот, какая-либо непредвиденная случайность сможет привести к расконспирации проведенной операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями. Тем более что в отношении расстрелянных в Катынском лесу существует официальная версия, подтвержденная произведенным по инициативе Советских органов власти в 1944 году расследованием Комиссии, именовавшейся: "Специальная комиссия по установлению и расследованию расстрела немецко-фашистскими захватчиками в Катынском лесу военнопленных польских офицеров".

Согласно выводам этой комиссии все ликвидированные там поляки считаются уничтоженными немецкими оккупантами. Материалы расследования в тот период широко освещались в советской и зарубежной печати. Выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении.

Исходя из изложенного, представляется целесообразным уничтожить все учетные дела на лиц, расстрелянных в 1940 году по названной выше операции.

Для исполнения могущих быть запросов по линии ЦК КПСС или Советского правительства можно оставить протоколы заседаний тройки НКВД СССР, которая осудила указанных лиц к расстрелу и акты о приведении в исполнение решений троек. По объему эти документы незначительны и хранить их можно в особой папке.

Проект постановления ЦК КПСС прилагается».

И сам проект:

«Разрешить Комитету Государственной Безопасности при Совете Министров СССР ликвидировать все дела по операции, проведенной в соответствии с Постановлением ЦК КПСС от 5 марта 1940 года, кроме протоколов заседаний тройки НКВД СССР».

Казалось бы, уж эта-то бумага — фальшивка на сто процентов. Однако не будем спешить. Слишком она необычна — а подложные документы все-таки стараются хоть как-то подогнать под подлинные, пусть и наделав при этом кучу ошибок.

Рассмотрим ее повнимательнее...

Что в первую очередь бросается в глаза — так это категорическое несовпадение приведенных здесь цифр с прочими документами «пакета № 1». То, что подлежащая учету численность может «гулять» на несколько процентов — дело житейское. Но в «записке Шелепина» указано, что расстреляны были 21857 человек, а в предыдущих документах говорится о 25 700. Ничего себе разброс! Изготовители «пакета № 1» пользовались последними изысканиями историков, а откуда взялись цифры в «записке Шелепина»?

Как ни странно, мы довольно легко находим предполагаемый источник. 30 августа 1940 года из 1-го спецотдела НКВД СССР в отдел «А» НКГБ СССР были переданы некие «польские дела 1940 года» в количестве 21365 штук. Что это были за дела — Бог весть, но число их примерно совпадает с названным в «записке Шелепина» и в принципе может служить источником, причем доступным без глубокого архивного поиска, но... только тем, кто работает в органах госбезопасности, причем на таком уровне, что имеет свободный доступ к архивам.

Если подходить к делу стилистически, то из всего «пакета № 1» «записка Шелепина» — единственный документ, который мог быть составлен в том ведомстве, коему он приписывается. По крайней мере, первые три абзаца похожи по стилю на документы госбезопасности сталинских времен, а с тех пор стилистика вряд ли успела сильно измениться. Правда, средние два абзаца выделяются какой-то неуклюжестью изложения, но два последних опять похожи на ведомственные. Так что по стилю явных и откровенных ляпов здесь нет.

Могло ли это письмо появиться на свет таким, какое оно есть — написанным от руки и зарегистрированным в 1965 году? Этот вопрос исследовал следователь ГВП Яблоков. И вот что он разузнал:

«Готовясь к допросу Шелепина... я 10 декабря 1992 г. переговорил по телефону с директором Архива Президента РФ Коротковым. Он сказал, что... на письме Шелепина действительно стоит штамп ЦК КПСС от 9 марта 1965 г., но в чем причина длительного временного разрыва между датой изготовления документа и его регистрацией в ЦК КПСС, он не знает. Каких-нибудь других документов, разъясняющих эту ситуацию, в архиве нет.

В тот же день я по предложению Короткова связался по телефону с его заместителем А.С. Степановым, который пояснил, что в практике КГБ в 50—60-х и последующих годов существовал порядок изготовления особо важных документов в единственном экземпляре, рукописным способом и особо доверенными людьми. О том, что письмо исполнено таким образом, свидетельствует каллиграфический почерк, который явно не соответствует почерку Шелепина. Каждая буква текста выполнена отдельно и с особым старанием. На документе не проставлен ни номер экземпляра, ни их количество. Документ длительное время, с 3 марта 1959 г., не регистрировался, очевидно потому, что находился в сейфе у заведующего общего отдела ЦК КПСС Малина. Такое положение имело место с многими другими документами аналогичного значения. В 1965 году Малин уходил с этой должности и поэтому 9 марта 1965 г. под номером 0680 документы были зарегистрированы и текущем делопроизводстве ЦК КПСС, а 20 марта 1965 г. под номером 9485 переданы в Архив ЦК КПСС...»17

Более того, 11 декабря Яблоков по телефону переговорил с начальником центрального архива Министерства безопасности РФ и выяснил, что письмо мог готовить один из особо доверенных сотрудников секретариата председателя КГБ.

...Ну что ж, все сходится, и документ, похоже, подлинный — не в том, конечно, смысле, что поляков расстреляли наши, а по части времени и места изготовления. Сам Шелепин на допросе утверждал, что «после доклада кого-то из его подчиненных (скорее всего из архивного подразделения) о том, что целая комната в архиве постоянно занята ненужными для работы совершенно секретными документами, и предложения запросить в ЦК КПСС разрешение на их уничтожение, он дал на это согласие, не зная, о какой проблеме шла речь. Через некоторое время тот же исполнитель принес ему выписку из решения Политбюро и письмо от его имени Хрущеву. К этому времени он был в должности всего три месяца, а до того не соприкасался с деятельностью КГБ... В первые месяцы, не чувствуя себя профессионалом в этой области, он во всем доверялся тому, что готовили подчиненные, и поэтому подписал, не вникая в существо вопроса, письмо Хрущеву и проект постановления Президиума ЦК КПСС»18.

Весьма убедительно рассказано, и если бы речь шла о документах, посвященных переводу пленных из УПВ в ГУЛАГ, можно было бы и поверить. Но только не надо песен о том, что человек, получивший такую информацию, не испытал шока и подписал документ, «не вникая». Тут что-то одно: либо расстрел 23 тысяч, либо бездумная подпись.

В личном архиве Владислава Шведа содержится беседа с Валерием Харазовым, близким другом Шелепина. Они дружили еще со школы и впоследствии часто встречались и разговаривали. О «катынском деле» он услышал от своего друга в 1962 или 1963 году, во время совместной прогулки по московским скверам, когда зашел разговор о Польше.

«Шелепин впервые рассказал Харазову, что вскоре (месяца через два) после начала его работы в должности Председателя КГБ, ему доложили, что в 1940 г. в Катыни сотрудники НКВД расстреляли поляков. На подпись Шелепину принесли записку, адресованную Н.С. Хрущеву, с просьбой об уничтожении учетных дел расстрелянных польских военнопленных. Кто был инициатором подготовки данной записки, В.И. Харазов не знает...

Шелепин согласился с предложением об уничтожении учетных дел польских военнопленных, так как разделял мнение авторов записки о том, что в будущем "какая-либо непредвиденная случайность может привести к расконспирации проведенной операции, со всеми нежелательными для нашего государства последствиями"... Шелепин высказался в том плане, что сохраненные учетные дела в будущем могут нанести серьезный удар по престижу СССР».

Так что пусть и зыбкое, но косвенное подтверждение того, что все произошло действительно в хрущевские времена, мы имеем.

Следующий вопрос — о судьбе самих дел. Если предложение Шелепина было принято, то должно существовать соответствующее постановление ЦК КПСС. В «пакете № 1» его нет. Стало быть, оно лежит на своем месте, в папке с постановлениями ЦК за март 1959 года — если решение состоялось, или... или не лежит!

Кстати, оно вполне могло состояться и там лежать. В нем ведь не сказано, какая именно операция проводилась в связи с постановлением от 5 марта. Дела — это сырой, первичный материал, вся значимая информация из них давно вошла в другие документы, а возможности архивов все же не безграничны.

Но как было на самом деле? Яблокову Шелепин на этот вопрос не ответил, а вот старому другу, по его словам, рассказал: «В разговоре А.Н. Шелепин заявил В.И. Харазову о том, что Хрущев, ознакомившись с запиской, отказался дать согласие на уничтожение учетных дел расстрелянных польских военнопленных, заявив, пусть все остается, как есть».

Еще одна загадка — роль в этом деле предшественника Шелепина Ивана Серова. Харазов вспоминает:

«Расстрел пленных польских офицеров Шелепин считал серьезной ошибкой и вину за него возлагал на своего предшественника И.А. Серова (председателя КГБ СССР до декабря 1958 г.). Вся информация по "Катынскому делу" Шелепину поступила от подчиненных, которые до этого работали под руководством Серова».

Но, простите, каким образом нарком внутренних дел Украины — а именно эту должность занимал Серов весной 1940 года — мог быть виноват в расстреле пленных, судьба которых решалась в Москве?

...Допрос Шелепина происходил в присутствии его преемника, следующего председателя КГБ Семичастного, и оба очень интересовались, будет ли допрошен Серов. Явно неспроста интересовались. Может быть, Шелепин и доверял своим подчиненным, но не настолько безоглядно, чтобы взять и просто подписать такой документ, поданный кем-то из них — не тот случай. А вот если «записка» была подготовлена по заданию Серова... тогда все становится на свои места, вплоть до злого выдоха предшественника: «Не веришь? Да я, если хочешь знать, сам их расстреливал!»

Серов — человек очень непростой. По словам того же следователя Яблокова, Шелепин и Семичастный рассказали ему, что «Серов и Хрущев очень тесно сотрудничали на Украине, в том числе в 1939—1940 гг. За Серовым прочно укрепилась слава "палача" и правой руки Хрущева (их объединяли и родственные связи: они были свояками)».

Более того, Александр Яковлев в мемуарах утверждал, что в «пакете № 1» была еще какая-то «записка Серова», которой теперь нигде нет...

Так что эта провокация действительно могла прийти из хрущевского времени. Но в чем ее смысл? Зачем изготавливать совершенно секретный документ в одном экземпляре, который все равно никому не покажешь — и ничего по нему не предпринимать?

Возможно, найти ответ нам помогут два средние абзаца документа, те самые, неуклюжие и кажущиеся чужеродными среди «чекистского» текста. Но они не только чужеродные, а еще и абсурдные, как по форме, так и по смыслу. Первые три фразы: «Для Советских органов... со всеми нежелательными для нашего государства последствиями» — достаточное обоснование необходимости уничтожения дел. С какого перепугу автор записки вдруг начинает рассказывать Хрущеву о «комиссии Бурденко», о которой в Советском Союзе знал каждый пионер? Это в газетном материале требуется излагать фактуру, потому что всегда найдутся читатели, которые ее не знают — а здесь зачем? Неужели генсек не слышал о «комиссии Бурденко»?

А уж сказать, что «выводы комиссии прочно укрепились в международном общественном мнении» — вообще полный бред. Еще совсем недавно «парни Мэддена» возложили вину за катынский расстрел на СССР, а в 1956 году, после речи на XX съезде, группа американских парламентариев открыто призвала Хрущева покаяться за Катынь... Пассаж об «общественном мнении» мог быть напечатан в газете — но не в совершенно секретном письме, где принято было все же писать правду.

Зачем нужно в этом тексте изложение общеизвестных вещей, а также пропагандистская ложь? Предполагаемый ответ прост и очевиден. Нелепые сущности в газетном стиле плодят... для газет! Как внутренний документ письмо абсурдно, но если оно предназначалось для опубликования, все становится на свои места. Опубликовать в то время его могли только на Западе, в первую очередь в Америке. Общее же место западных публикаций о Катыни — «русские уверены, что они заморочили всему миру голову своей фальшивой комиссией Бурденко», а стало быть, этот тезис должен быть подтвержден. Равно как и чудовищная лживость и цинизм большевистского правительства.

Помните свидетельство о разговоре Хрущева и Гомулки? А теперь представьте себе очень простую вещь: Гомулка соглашается, и после совместного выступления Хрущев передает ему «улику» — письмо Шелепина. Которое, во-первых, снимает все вопросы относительно доказательств — нет их, уничтожены КГБ, едва кровавые чекисты почувствовали опасность того, что их злодеяния выйдут наружу. А во-вторых, как материалы XX съезда в кратчайший срок попали через Польшу в Соединенные Штаты, так и это письмо мгновенно окажется в американских газетах, нанеся памяти о Сталине еще один удар чудовищной силы. Хорошая акция, удобно вписывается в процесс «десталинизации» между XX и XXII съездами. Ну и заодно компрометирует всё еще авторитетных противников Хрущева — пытавшихся его скинуть Молотова и Кагановича.

Возможно, задумывалась эта провокация давно, да все случая не было, и потому понадобилось два документа: пока председателем КГБ являлся Серов — «письмо Серова», ну а потом — «письмо Шелепина», что было куда выгоднее. Все-таки Серов — персона достаточно известная и одиозная, а Шелепин, человек в органах новый, куда больше подходил на роль «варяга, пораженного мерзостью КГБ». Разоблачение не состоялось, и верный человек убрал письмо в сейф до лучших времен, а потом, уходя, потихоньку спихнул в архив. Там оно и долежало до 90-х годов, пока о нем не вспомнили в связи с новым всплеском катынской темы...

Впрочем, письмо это ни в коей мере не свидетельствует о том, что поляков на самом деле расстрелял НКВД. Такая же фальшивка, как и остальные, только более ранняя...

Как видим, документы из пресловутого «пакета № 1» не то что свидетельствуют, а вопиют о том, что вожделенный скелет сделан из пластмассы, причем белой и глянцевой, как зубы голливудских кинозвезд. Конечно, есть люди, которые вопреки всему верят в их подлинность (а чаще призывают других в нее поверить): мол, следует исходить в таких делах из презумпции порядочности. В наших архивах просто не могут содержаться фальшивки! Но... как мы уже говорили, в вопросы веры мы не вмешиваемся. Верить во что угодно — хоть в сон, хоть в чох, хоть в вороний грай, хоть в катынский пакет — конституционное право любого гражданина Российской Федерации.

P.S. В предыдущей главе рассказывалось о расследовании Главной военной прокуратуры СССР, а потом РФ, и о так называемом «экспертном заключении» на ее основе. Мы еще предлагали обратить внимание на число жертв — 21827 человек, из них 14522 расстрелянных в лагерях и 7305 — в тюрьмах. Как видим, оно с точностью до 30 человек совпадает с названным в «записке Шелепина» — 21857, 14552 и 7305 соответственно, что является уже положительным моментом, поскольку обычные численные расхождения в «катынских» документах — сотни и тысячи. Но если эксперты ГВП основывались в своих подсчетах на «записке Шелепина» — то почему не совпадает полностью? А если они нашли какие-то новые данные — то почему о них нигде даже не упомянуто? Или, по привычке к несовпадениям в текущих документах, кинули три десятка «на просчет»? Но здесь-то какой может быть «просчет»?

Примечания

1. Что любопытно — указанные три темы еще до 1991 года вовсю раскручивались в «перестроечной» печати. Случайность?

2. Швед В. Тайна Катыни. С. 145—146.

3. Швед В., Стрыгин С. Тайна Катыни. http://www.voskres.ru/army/publicist/ shved.htm

4. Там же.

5. Нумерация абзацев — наша. — Авт.

6. Катынь. Пленники необъявленной войны, http://www.katyn-books.ru/prisoners/Docs/216.html

7. Швед В. Тайна Катыни. С. 155.

8. Там же.

9. http://www.katyn.ru/index.php?go=Pages&in=view&id=946

10. http://rusarchives.ru/publication/katyn/01.shtml

11. http://www.echo.msk.ru/programs/netak/677361-echo/

12. Тайны катынской трагедии. С. 49.

13. Там же. http://www.katyn-books.ru/prisoners/Docs/217.html

14. Лубянка. Сталин и НКВД-НКГБ-ГУКР. «Смерш». 1939—март 1946. М., 2006. С. 18.

15. Там же. С. 25.

16. Речь, естественно, идет о настоящей выписке, а не о той, которая содержится в «пакете № 1».

17. Катынский синдром. С. 411.

18. Там же.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты