Библиотека
Исследователям Катынского дела

Глава 21. Грузите вальтеры чемоданами

 

Я знаю порядок. Могу говорить только правду.

Из показаний Дмитрия Токарева

Но к чему нужны какие-то доказательства, если есть показания еще одного старого чекиста — бывшего начальника Калининского УНКВД Дмитрия Токарева. Так сказать, литературное дополнение к «пакету № 1» и совершенно убойное свидетельство... Вот только чего?

Главная задача Токарева была точно та же, что и у Аренса — выгородить себя. Он все время повторяет: лагерь был сам по себе, никто из его людей и он сам к работе с пленными отношения не имел, к расстрелам тоже он лично причастен не был, даже ни на одном не присутствовал. Когда следователь подсовывал ему бумаги о совместных делах УПВ и УНКВД (совершенно невинных), он тут же, в точности как Аренс, терял память: не было, не помню, и прибавлял еще: мол, столько лет прошло...

Однако если показания Аренса никто не проверял, то сказанное Токаревым просветили десятки раз. Он говорил со следователем так естественно и искренне, что не поверить ему было просто невозможно. Но народ в России, после того как ему столько врали, стал недоверчивым и неподатливым на искренность и простоту.

Старый добрый принцип городить на допросе несуразицу, которая торжественно развалится в суде, был матерому чекисту прекрасно известен. И то, что лепил под видеозапись Дмитрий Токарев — фуфло высочайшего разбора. Мы приводим, конечно, не саму стенограмму допроса, а обработанный и скомпонованный на ее основе текст. Но что касается фактов — то мы постарались ничего существенного не упустить. Такое вкусное блюдо надо доедать полностью и тарелку вылизывать...

...Началось, конечно, с Кобулова — как же без Богдана Захаровича-то обойтись?

«Когда нас вызвали в Москву для того, чтобы объяснить, какая операция предстоит — это было в марте месяце сорокового года... Вызвали не меня одного, а еще первого заместителя моего, Павлова, и коменданта Рудного. Павлов еще шутил по дороге: ,,Со своим комендантом едем". А коменданты приводили в исполнение смертные приговоры...

Когда мы приехали, нас сразу же позвали к Кобулову. Тогда он занимал должность, по-моему, заместителя Берии. А может, еще до того... После 17 ноября он был назначен начальником следственной части...»

«После 17 ноября» — это не просто временной интервал, как мог бы подумать в 1991 году молодой следователь, снимавший допрос. Они в ГВП даже в полномочиях Особого совещания и то путались — где уж им знать, что это за дата! Говоря о 17 ноября, кроткий, искренний старичок с большими слепыми глазами единственный раз за весь допрос приоткрылся, и на несколько мгновений проглянула основа — сталь броневая! Да, теперь таких не делают... Не зря фантасты слагают свои эпопеи именно о тех временах и тех людях...

Итак, 17 ноября 1938 года. Точнее — датированное этим днем знаменитое постановление Совнаркома и Политбюро «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», положившее конец ежовскому пыточно-расстрельному беспределу1. Сразу после него по районным управлениям пошли новые начальники с задачей пересмотра дел. Они закрывали те дела, где не было достаточных доказательств, уменьшали срок наказанным сверх меры, а на освободившиеся в камерах места отправляли палачей. Токарев был одним из этих людей. Он упомянул на допросе, как разгребал ежовское наследство. «Авгиевы конюшни» — так он сказал. Так вот: под чистку ежовских «конюшен» была специально создана Следственная часть НКВД, которую возглавил Богдан Кобулов. Странное назначение для человека, славного палаческими подвигами, вы не находите?

Ларчик открывается просто: сказка о кровавом палаче Богдане Кобулове была придумана в хрущевские времена — надо ведь как-то объяснить, за что расстреляли бериевскую команду. В реальности же на такое место могли поставить только законника — человека, для которого шаг хоть влево, хоть вправо от УК и УПК — дезертирство. Такой человек во главе абсолютно беззаконной операции невозможен изначально. Но в 1991 году о 17 ноября знали только чекисты того времени — а много ли их осталось?

Никто не просил Токарева связывать воедино имя Богдана Кобулова и дату 17 ноября. Разговор был вообще о другом. Однако он это сделал, причем постарался, чтобы вышло как можно более выпукло и ярко...

«Маячок» для посвященных?

Итак, что было дальше?

«Когда мы зашли, там было человек около 15—20. Никого из них я не знал, кроме самого Кобулова. Он объяснил нам, что есть указание высшей инстанции — он не назвал нам эту высшую инстанцию, потом только я узнал, что это было решение Политбюро — о расстреле представителей карательных органов польской республики, которые были захвачены в плен при нашем вхождении на территорию восточных областей Польши...»

Это тоже мелкий «маячок» для тех, у кого есть понимание. Никогда ни один человек того времени, тем более носивший петлицы, не скажет «восточная Польша». Это геббельсовский термин, советский человек сказал бы: «Западная Украина и Западная Белоруссия». Слова «восточная Польша» в устах чекиста означают: «Я работаю под контролем», и дают понять, под чьим именно.

Да и с «инстанцией» всё не так просто. Этот термин бытовал в КГБ в 60-е — 70-е годы, когда во главе страны стояла сила, «руководящая и направляющая», но не желавшая брать на себя ответственность за некрасивые стороны этого руководства. Именно она скрывалась за туманом намеков (ведь «инстанции» — это и есть намек на нечто высокопоставленное). А сталинское время было очень конкретным, тогда за каждым решением стояло имя, отчество и фамилия. По крайней мере, те из чекистов сталинского времени, до которых нам удалось дотянуться, не припоминают, чтобы тогда употреблялось это словечко. Снова «маячок»?

Но и это еще не всё. Обратите внимание: Токарев говорит о расстреле «представителей карательных органов». Чуть ниже он уточнит:

«Когда говорят о расстреле польских офицеров, я считаю, это не совсем правильно. Там офицеров было гораздо меньше, чем рядовых. Кто расстреливался, как мне потом стало известно? Все полицейские, независимо от чина, все тюремные работники, все пограничники, начальники пожарной службы — вот, пожалуй, и весь контингент».

Полицейские, тюремщики, офицеры пограничной стражи и вправду присутствовали в списках военнопленных. А вот пожарных там не было! Пожарные части входили в состав НКВД, но это не значит, что их польские коллеги подлежали аресту, и в документах УПВ нет пожарных (если они, конечно, не были арестованы за что-нибудь другое). Неужели Токарев не знал, какой контингент считался «антисоветским»? Да знал, конечно! Но кто запретит ему усмехнуться углом рта?

Но самое главное не это. Помните показания Сопруненко? Тот сказал прямо: Кобулов-де показал участникам совещания подписанное Сталиным Постановление Политбюро, чего на самом деле быть не могло. Не имел права Берия передавать Меркулову, а тот, в свою очередь, Кобулову документ такого уровня секретности, чтобы тот продемонстрировал его начальникам облуправлений и их замам. Да и нужды такой не было: работники НКВД носили петлицы, так что им достаточно приказа.

А Токарев? Он говорил, и не один раз, а возвращался к этому снова и снова, что узнал о постановлении... от следователей ГВП:

«Следователь. Вы поняли, что высокая инстанция — это не Особое совещание?

Токарев. Яне знал точно, пока мне не сказал ваш товарищ (тот представитель прокуратуры, который допрашивал его раньше. — Авт.). Он говорил, что было постановление Политбюро. Это меня окончательно утвердило во мнении, которое я сначала строил предположительно».

Это, пожалуй, самый интересный момент во всем разговоре. 1991 год, «пакет № 1» еще «не найден», а прокуратуре уже известно о существовании «постановления Политбюро». Откуда, если этого не знал даже президент? Официально считается, что от свидетелей. Но из одного признание в существовании постановления следователь вытащил буквально клещами после часа допроса, а второй, присутствуя на том же самом совещании, вообще ничего не видел, а лишь слышал о некоей невнятной «инстанции».

Откуда же следователям в 1991 году было известно, что такое постановление вообще существовало? Если бы на него указывали другие доказательства — но «пакет № 1» является единственным доказательством того, что расстрелы поляков проводились по указанию Политбюро. У кого крыша едет — у нас или у прокуроров?

Но и это, опять же, не всё. Вернемся снова к 17 ноября, пограничной дате между беззаконием и законом. В 1991 году вольно было любые сказки рассказывать, но ведь с тех пор наши знания об эпохе изрядно возросли, и мы способны представить себе, как все могло быть, если бы то совещание было реальностью.

Если кто-то полагает, что Кобулов сослался на «инстанции», и все присутствующие тут же радостно кинулись поперек закона мочить 15 тысяч ни в чем не виновных людей... Да, конечно! Только что на их глазах полтора года шла жесточайшая борьба за законность, в ходе которой без сантиментов арестовывали и приговаривали к высшей мере тех, кто нарушал УПК. И в свете обстановки в органах после такого заявления начальства какой будет первая мысль участников этого совещания? Правильно. А уж не враг ли народа Богдан Захарович, не пошел ли он по стопам только что расстрелянного «железного наркома»?

А какой будет первая реакция? Очень простой: обезопасить себя. Те, кого только что приговаривали, тоже ссылались на наркома и его указания, вот только эти ссылки им нисколько не помогли. Так что мы, конечно, уважаем начальство и «инстанции», но без письменного приказа за подписью наркома — ни шагу, ни слова в этом направлении. И даже если товарищ Кобулов являлся чемпионом НКВД по вращению глазами и страшным крикам: «Расстрэлаю, да!» — все равно вероятность попасть на тот свет досрочно была гораздо больше для тех, кто выполнял подобные задания, чем для тех, кто уклонялся. Ну а вторая реакция — известить о таких странных поручениях Генерального прокурора и товарища Сталина.

О приказе, а также о директивах, в которых было бы четко прописано, кто и что должен делать в предстоящей операции, Токарев даже не упомянул. Зато весьма художественно расписал совершенно фантастический разговор, который будто бы состоялся после заседания между ним и Кобуловым:

«Я, когда узнал о масштабах предстоящей операции, то хотя и неробкого десятка, пограничник, обращаюсь к нему: "Богдан Захарович, позвольте мне после того, как все будет закончено, остаться. Я хочу с вам поговорить тет-а-тет". Когда остался, я говорю: "Я в таких операциях никогда в жизни не участвовал. Боюсь, что я ничего не смогу сделать". "Мы на вас и не рассчитываем. Вас пригласили для того, чтобы, поскольку операция будет проводиться на территории вашей области, вы и ваш заместитель знали о том, что происходит".

Я вышел из кабинета Кобулова с облегченной душой».

То есть один из наиболее высокопоставленных чекистов (опыт работы в органах — двадцать лет!) не соизволил не то что написать директиву, но даже устно объяснить, кто что в предстоящей операции должен делать. Прэлэстно!

Ладно, допустим, задача поставлена... если такое можно назвать ее постановкой. Что дальше?

А дальше в Калинин приехал «десант» из Москвы — «ответственные товарищи» для руководства операцией.

«В числе их были старший майор госбезопасности Синегубов, бывший начальник главного управления по обслуживанию железнодорожного транспорта, потом Блохин, комендант НКВД СССР, и комбриг Кривенко, начальник Главного управления конвойных войск Они и руководили всем делом. Жили они в салон-вагоне на станции, в тупике. Там они спали, ели...»

...и пили, конечно! После окончания «работы» рядовым исполнителям выдавалось спиртное. Так неужели же начальство себя обделит?

Кстати: если проводимая операция имела отношение к бессменному коменданту ОГПУ — НКВД — МГБ с 1926 по 1953 год Блохину и хоть каким-то боком к начальнику ГУ конвойных войск Кривенко, то что забыл в Калинине начальник следственной части Главного транспортного управления Синегубов?

Любопытно, что в «заключении экспертов ГВП» в одном месте Синегубов заменен начальником Главного транспортного управления Мильштейном, а в другом тот же Мильштейн фигурирует вместо Кривенко. Тем не менее Токарев назвал именно эти три фамилии, назвал несколько раз, ошибиться тут невозможно. Что за рокировки, в чем тут дело? Может быть, в том, что Синегубов и Кривенко были широкой публике неизвестны, а имя Мильштейна на слуху, как члена бериевской команды (он был расстрелян в 1955 году), и очень хотелось его сюда всунуть. Мильштейна расстреляли совершенно неизвестно за что, а его участие в «катынском деле» постфактум давало основания для приговора. Еще одно свидетельство о том, что собой представляло это расследование и эти эксперты.

...И сколько это всё, интересно, продолжалось?

«Долго. Работали каждый день. Вот считайте, если по 250 человек в день, 6 тысяч... Ночи были короткие... Месяц это продолжалось...»

Токарев утверждает, что в первый раз ему прислали этап в 300 человек, однако за ночь расстрельная команда не справилась, и после этого присылали по 250 человек. Однако в реальности 1 апреля в Калинин было направлено 100 человек, 4 апреля— 343 человека, 6 апреля — 494, 8 апреля — 349, 9 апреля — 233, 10 апреля — 290, 12 и 13 апреля — по 300, 14-го — 299, 16-го — 346, 17-го — 350, 18-го — 481, 21-го — 296, 22-го — 292, 23-го — 195, 24-го — 294, 25-го — 290, 28-го — 299, 29-го — 188. Месяц уже прошел, но 10 мая было «исполнено 208», а 11 мая помощник Токарева Качин принял этап в 208 человек и дал расписку2. Интересно, как это могло быть, если этап уже «исполнен»?

Ладно, не будем забивать голову бюрократическими причудами. Согласно документам, расстрелы продолжались с 1 апреля до середины мая. Может быть, высокое начальство только поставило работу и отправилось обратно в Москву? Нет, ничего подобного!

«Когда закончили это дело, москвичи в своем салон-вагоне устроили банкет. Настойчиво приглашали меня. Я не пошел...»

Итак, три чекиста на уровне начальников управлений наркомата огромной страны полтора месяца болтаются в вагоне на станции Калинин, самолично руководя расстрелами. Надо полагать, их замы сидят в Харькове и в Смоленске — там тоже руководить надо. Других ведь дел у них не имеется! А текущие документы, по-видимому, гоняют с курьерами меж Харьковом, Калининым, Смоленском и Москвой, и начальство просматривает их на коленке в промежутке между выстрелом и стаканом водки...

Нечто подобное за всю историю разоблачений «культа личности» есть разве что в «деле Берия» — там в одном из эпизодов первый заместитель Берии Меркулов две недели самолично сидел в засаде, укарауливая третью жену генерала Кулика, а замначальника следственной части Влодзимирский и начальник внутренней тюрьмы Миронов лупили в вагоне Москва — Тбилиси бывшего посла СССР в Китае и его супругу деревянными молотками по голове...

И ведь что любопытно — высокие чины сами приехали, а вот расстрельную команду с собой не привезли, пришлось искать на месте.

«Следователь. Вы были им подчинены?

Токарев. Нет, но обязан был оказать помощь людьми».

Кобулов на Калининское УНКВД «не рассчитывал», однако Токарев должен был предоставить расстрельную команду, помещение, транспорт, место для захоронения... Что же в таком случае называется «рассчитывать»? Начальник управления должен сам с пистолетом в расстрельную камеру полезть?

...Приведение приговоров в исполнение в органах всегда было делом непростым. Конечно, там служило много людей с опытом Гражданской войны и боев с бандами, но расстрел по приговору, из пистолета в затылок — дело настолько специфичное, что и боевой опыт не всегда помогал. Судя по воспоминаниям, в управлениях обычно имелся один такой «специалист» — да и то не в каждом. Иначе зачем в октябре 1941 года для того, чтобы привести в исполнение приговор по «делу авиаторов», в Куйбышев командировали для этой цели человека из Москвы?

Но в Калинине все оказалось просто. По словам Токарева, в расстрелах участвовали шоферы, некоторые надзиратели, даже его собственный помощник — всего около 30 человек. Можно поверить, что сержанты-надзиратели, суровые мужики, ко многому привычные, пойдут расстреливать, если им прикажут, но что можно привлечь к этому делу шофера... Водитель — белая кость, элитный специалист... как по нынешним временам системный администратор. Не говоря уже о том, что он после такой шоковой терапии в первый же забор въедет...

Токарев, не ограничившись перечислением, еще поведал и слезовыжимательную историю про одного водителя, хорошего парня, который не хотел расстреливать, и Токарев его уговаривал — ведь Кобулов сказал им, что свидетелей остаться не должно, и если бы парень отказался, его бы тоже расстреляли... Поиски логики в этом сюжете мы оставляем любителям ЛСД...

И вот стали прибывать поляки. Следователь вместе с Токаревым тщательно проследил технологию процесса. Сперва — как они доставлялись из Осташкова в Калинин:

«Следователь. Каким путем производилась транспортировка военнопленных поляков из Осташковского лагеря в Калининский УНКВД?

Токарев. Начальник ГУ конвойных войск Кривенко привел туда целый поезд тюремных вагонов. В этих вагонзаках перевозились военнопленные от Осташкова до Калинина. А со станции Калинин в УНКВД их перевозили уже в автозаках.

Следователь. Сколько было вагонов?

Токарев. Первый раз привезли 300 человек. Это оказалось слишком много. Ночь была короткая, и надо было как-то укладываться. Стали потом по 250 расстреливать. Вот считайте, сколько было вагонов?

Следователь. Два (не иначе, Солженицына начитался. — Авт.)...

Токарев. Ну что вы? 5—6—7—8 вагонов.

Следователь. А автозаки были откуда — от вас?

Токарев. От управления.

Следователь. В вашем управлении было много автозаков?

Токарев. По-моему один.

Следователь. И один успевал?

Токарев. Ну... взад-вперед, взад-вперед...»

Вот еще чрезвычайно важный момент:

«Следователь. Во что они были одеты?

Токарев. В то, в чем их захватили.

Следователь. Какая-то форма была?

Токарев. Нет, формы не было. Редкий человек был в форме...»

Еще одна новость — оказывается, польские полицейские и пограничники не носили форму. Но не спешите скептически хмыкать — заявление-то со смыслом. С его помощью можно легко и просто превратить 16 найденных польских полицейских в 6 тысяч — если они были не в форме, пуговицы, пряжки с орлом и прочие «опознавательные» предметы можно и не искать. С учетом того, что в Медном, как еще в самом начале поисков предупредило местное управление КГБ, полно могил времен войны, то для превращения умерших советских раненых в расстрелянных польских полицейских свидетельство Токарева об отсутствии формы очень кстати...

...Перед началом «операции» к Токареву в кабинет пришла вся высокопоставленная троица, сказав ему: «Ну, пойдемте, начнем!» Зачем звали — очередная загадка. Тем более если велено не оставлять свидетелей... Впрочем, Токарев не стрелял — и его, тем не менее, не убили и даже потом повысили. Зачем, спрашивается, бедного шофера уговаривал?

Технология расстрела была отработана Блохиным вместе с комендантом Калининского УНКВД. Для этой цели освободили от заключенных внутреннюю тюрьму — разделенный на камеры подвал здания УНКВД. В этих камерах размещали привезенных поляков, хотя зачем — совершенно непонятно. Режим движения автозака — взад-вперед, взад-вперед — оставлял достаточно времени не только для «работы», но и для выпивки.

Готовились основательно, особенно комендант НКВД, который расстреливал самолично.

«Надел свое спецобмундирование Блохин. Кожаная коричневая кепка, кожаный коричневый фартук, длинный, кожаные коричневого цвета перчатки с крагами выше локтей. Это у него, видимо, была спецодежда. На меня это произвело впечатление ужаса. Я увидел палача...»

...с чемоданом. Чемодан тут не просто для антуража — он играет чрезвычайно важную роль. В нем лежат «вальтеры».

«Токарев. ...Когда приехали Блохин, Синегубов и Кривенко, они привезли с собою целый чемодан пистолетов. Оказывается, пистолеты быстро изнашиваются от стрельбы...

Следователь. А какие пистолеты?

Токарев. Пистолеты "вальтер"...

Следователь. А патроны какие к тем пистолетам?

Токарев. Патроны немецкие...

Следователь. Насколько я вас понял, польских военнопленных расстреливали из "вальтеров"?

Токарев. Из "вальтеров", это я хорошо знаю. Их привезли чемодан. Этим руководил сам Блохин. Давал пистолет, а когда кончалась "работа", забирал».

По замыслу режиссеров допроса, эти вальтеры должны были отбить один из основных доводов противников «версии Геббельса» — о немецких патронах и непонятно каком оружии в Катыни. Ясно ведь, что если один чемодан привезли в Калинин, то другой доставили в Смоленск. Вот только зачем это понадобилось? Ресурс одного нагана — несколько тысяч выстрелов, так что всех приговоренных вполне можно было расстрелять из табельного оружия надзирателей без каких бы то ни было для оного оружия последствий.

Итак, что было дальше?

«Обшили кошмой двери, которые выходили в коридор, чтобы не были слышны выстрелы в камерах. Осужденных проводили в коридор, сворачивали налево. Тут был красный уголок. В красном уголке сверяли по списку, совпадают ли данные — имя, фамилия, год рождения, профессия...

Следователь. В красном уголке кто присутствовал при опросе?

Токарев. Кроме Блохина, постоянно присутствовали и Синегубов, и Кривенко. И два или три раза присутствовал я.

Следователь. Из камеры в красный уголок по одному заводили?

Токарев. Только по одному.

Следователь. Сколько человек опросили при вас?

Токарев. Я одного парнишку только спросил: "Сколько тебе лет?" "Восемнадцать". "Где служил?" "В погранвойсках". "Кем работал?" "Телефонистом". "Сколько проработал?" "Шесть месяцев". Он, по-моему, без головного убора зашел и улыбался так... мальчишка, совсем мальчишка!»

Ладно, допустим, внутренняя тюрьма в Калинине была так велика, что ей понадобился собственный красный уголок — в конце концов, он мог по совместительству служить комнатой отдыха для надзирателей. Но откуда взялся восемнадцатилетний телеграфист, если в польскую армию призывали с двадцати одного года?

А ведь где-то мы уже слышали этот пассаж о восемнадцатилетних... точно!

«Вообще нам нужно чаще говорить о 17—18-летних прапорщиках, которые перед расстрелом еще просили разрешить послать домой письмо, и т. д., т. к. это действует особенно потрясающе».

Это — директивы доктора Геббельса по катынскому делу.

«...Потом, когда удостоверялись, что это тот человек, который должен быть расстрелян, тут же надевали на него наручники и вели в камеру, где производился расстрел. Стены ее были тоже обшиты звукопоглощающим материалом...»

А Блохин, который присутствовал и при опросе, и при расстреле, тоже курсировал по коридору, как автозак по Калинину: взад-вперед, взад-вперед... Надо бы спросить у калининских краеведов, не водилось ли в здании мединститута, в который впоследствии переоборудовали УНКВД, привидения в кожаном фартуке, кепке и крагах...

«Следователь. Камера смерти как была оборудована?

Токарев. Небольшая комната. Даже меньше этой ("эта", где проводился допрос — на глазок около 20 кв. метров. — Авт.)».

Да-да... вот только уже после нескольких десятков пистолетных выстрелов тюремная камера превратится в газовую, в которой вполне успешно задохнутся как приговоренные, так и палачи. Так что можно уже и не стрелять, и не заботиться о ликвидации свидетелей.

«Следователь. Совершенно пустое помещение?

Токарев. Нары были.

Следователь. Почему нары?

Токарев. Для спанья. Нары, коек не было. А из нее, из этой камеры, был выход во двор. Туда вытаскивались трупы, грузились на машину...»

Тюремная камера с запасным выходом во двор — это тоже калининское ноу-хау. До сих пор о таких чудесах слышать не приходилось. Равно как и вообще о тюрьмах, непосредственно, без внутренних решеток сообщающихся с улицей. Зато это решает проблему вентиляции расстрельно-газовой камеры... Хотя как сказать! Любой, кто хоть раз имел дело с открытым долгое время газовым краном, отлично знает, что даже регулярно закрывая и открывая дверь, комнату не проветришь, если не перекрыть газ... В нашем случае — если не прекратить стрельбу. А прекращать ее нельзя, 250 выстрелов — еженощная норма...

Авторы исследования «Тайны Катыни» сами прошли с хронометром в руках указанный Токаревым путь от общей камеры, где будто бы содержали поляков, до выхода во двор и выяснили, что он занимает не менее четырех минут, а стало быть, за час могли расстрелять не более 15 человек — это если действовать быстро, четко, не отдыхать ни минуты и не иметь проблем ни с одним из приговоренных. Стало быть, за ночь — человек 100—120. А остальные?

Впрочем, на самом деле с этой тюрьмой Управления НКВД все еще непонятнее. В 1996 году во время поездки в Тверь Сергей Стрыгин осмотрел подвал здания медицинской академии, расположенной в том доме, где до войны помещалось управление.

«Согласно общепринятой версии, в подвалах УНКВД в 1930-е годы расстреливали приговоренных к расстрелу в Калинине людей, а в апреле-мае 1940 г. расстреляли 6311 военнопленных из Осташковского лагеря. Однако визуальный осмотр подвальных помещений и измерение рулеткой их размеров заставляют усомниться в правдоподобности этой версии.

В подвале этого здания, несмотря на внушительные общие размеры, лишь четыре изолированных помещения по 34 кв. метра можно использовать под общие камеры для содержания заключенных (остальные помещения в подвале либо слишком маленькие для общих камер, либо представляют из себя участки коридора с 2—3 выходами в разные стороны или дверями в смежные помещения и коридоры)...

Важной деталью является то обстоятельство, что в настоящее время во все четыре изолированных помещения ведут обычные деревянные двери с обыкновенными (не усиленными) деревянными дверными коробками. При визуальном осмотре входных проемов в эти четыре помещения не удалось обнаружить следов установки там в прошлом металлических дверей или же признаков наличия в прошлом усиленных дверных коробок».

Поскольку тюремная камера с дверью, которую можно вышибить простым пинком, — нонсенс, то возникает вопрос: а существовала ли вообще в Калининском УНКВД внутренняя тюрьма, и если да — то где она располагалась и что собой представляла? Может быть, и вовсе кусок коридора с пятью клетушками?

Но и это еще не всё, что узнал Стрыгин в Калинине.

«Кроме того, архитектурные особенности здания Калининского УНКВД не позволяли в 1930—40 годы обеспечивать скрытность операции по расстрелу в нем большого числа людей. Учебные корпуса, спортзал и столовая, ныне загораживающие внутренний двор, были построены... лишь в 1970—80 годы, а в предвоенные годы внутренний двор УНКВД практически полностью просматривался с верхних этажей окружающих зданий. Ежесуточный привоз большого количества военнопленных в иностранной военной форме с последующей погрузкой каждую ночь по 250—300 трупов на 10—12 грузовых автомобилей должны были неизбежно привлечь внимание местных жителей и вызвать нежелательные слухи в городе».

Да уж, секретная операция, за которой свободно наблюдают жители окрестных домов. «Вась, а Вась! А че это там чекисты делают?» — «Ну ты проснулась, Мань! Они уж, почитай, две недели там кого-то стреляют, а потом трупы в машины грузят. Петька-сцепщик вчерась у пивного ларька рассказывал, что на станцию каких-то солдат иностранных пригнали, и их "воронок" целый день сюда возит: взад-вперед, взад-вперед!»

А в довершение сюрреалистической картины выход, через который вытаскивали трупы, находился аккурат рядом с входом в управление. И поскольку суматошно бегающий взад-вперед по Калинину автозак все равно не успевал переправить привезенных на станцию пленных до начала акции, то прибывающие смертники должны были видеть, как приехавших раньше вытаскивают через дверцу и грузят в машины. И конечно, после этого здоровые обученные мужики совершенно спокойно, без эксцессов входили в здание и позволяли сделать с собой все что угодно...

Следующая серия театра абсурда — вывоз трупов.

«Следователь. Какая была машина — грузовая?

Токарев. Штук пять-шесть грузовых машин.

Следователь. Открытые?

Токарев. Открытые, но брезентом все покрывалось. При мне Блохин давал указание: брезенты сжечь.

Следователь. А кто перетаскивал трупы?

Токарев. Все участники операции, шофера в основном и некоторые надзиратели. Подтаскивали к машине и бросали наверх...»

Так... считаем. Расстрельная команда — около 30 человек. Какое-то число надо выделить на внутреннее конвоирование и охрану комнаты отдыха — а то вдруг кто-нибудь из приговоренных, завидев окровавленный фартук Блохина и осознав, что терять нечего, кинется на присутствующих? Да и саму расстрельную камеру тоже охранять надо. Для простоты подсчета (без учета потерявших сознание от порохового угара) кинем на это дело половину. Остается пятнадцать человек.

Считаем дальше. Народ тогда был помельче, чем теперь... пусть средний вес мужчины с учетом скудного пайка будет килограммов шестьдесят... умножаем на 250, получаем 15 тонн. Итого каждая пара из тех, кто убирал трупы, если люди наверху в грузовике, и внизу менялись, за ночь должна была перекидать с земли на высоту полтора-два метра около тонны и столько же переложить в кузове. Заметьте, не портовые грузчики, а шоферы и надзиратели...

Да, были люди... Богатыри, не мы!

«Следователь. Как обычно вывозили трупы? Ждали, когда все машины заполнятся, или машина заполнилась — и поехала?

Токарев. Ездили группами, чтобы помочь друг другу, если потребуется.

Следователь. А сколько трупов входило в машину?

Токарев. Двадцать пять — тридцать».

А кстати — где они взяли столько грузовиков с водителями? Ведь в Калининском УНКВД если и был самодвижущийся ящик системы «полуторка», то вряд ли больше одного. Ситуация с автотранспортом в стране была весьма напряженная. Да и в свидетельских показаниях, приведенных в прошлой главе, упоминается одна автомашина. А остальные? Мобилизовали на местных стройках? А водителей куда? Тоже... в порядке ликвидации свидетелей? Вот и еще вопрос к местным краеведам: не было ли в 1940 году в Калинине массового исчезновения шоферов и связанных с ним сбоев в выполнении государственного плана? Замену-то за день не найдешь...

О месте погребения — тоже особый разговор.

«Токарев. Когда я поднял вопрос о том, сколько же надо рабочих, чтоб могилу копать, меня подняли на смех: мол, наивный ты человек. Экскаватор нужен. Блохин привез с собой двух экскаваторщиков».

А экскаваторы? Интересно, в то время в славном городе Калинине можно было отыскать аж целых два экскаватора? В 1935 году их на всю страну насчитывалось 1100 штук — естественно, на крупных стройках. В 1940-м, в связи с индустриализацией, было уже больше — но насколько больше?

«Следователь. Если всю ночь расстреливали, потом ехали — сколько надо было ехать?

Токарев. 25 километров, кажется... Быстро, полчаса езды.

Следователь. Получается, их днем хоронили?

Токарев. Получается, что уже при дневном свете...

Следователь. А куда отвозили трупы?

Токарев. В сторону Медного. Я там был один раз. Там еще одна моя дача недалеко была. Когда была закончена операция, там поселили вахтера. Он под видом того, что охраняет мою дачу, охранял это место.

Следователь. А от вашей дачи оно далеко находилось?

Токарев. Километра не будет...»

Ну это просто какой-то наркомат некрофилов! Мало им того, что возле каждого места расстрела поляков маячит дом отдыха НКВД, так теперь еще и дача начальника управления нарисовалась. Да, кстати, мы и забыли — целый дачный поселок...

«Следователь. Сколько рвов откопали?

Токарев. Сколько партий, столько и рвов.

Следователь. Большие рвы делались?

Токарев. Ну, какую яму надо сделать для того, чтобы 250 человек закопать...

Следователь. А закапывали как?

Токарев. Экскаватором. Индустрия настоящая.

Следователь. Известь использовали?

Токарев. Ничего не использовали.

Следователь. Но что-то делали, чтобы скрыть следы? Дерном не маскировали?

Токарев. Нет. Заровняли, и всё.

Следователь. Деревьями не засаживали?

Токарев. По-моему, нет...

Следователь. А какие-нибудь меры принимались, чтобы местное население не заметило?

Токарев. Это уже ответственность лежала на Блохине».

Да, там ведь еще и местное население имелось! Деревня, обитатели которой вряд ли когда видели живой экскаватор. А уж ребятишки в то время были поголовно помешаны на технике. И вот получается, что по утрам — а в деревнях вставали с рассветом — на пустыре целый месяц ведутся строительные работы с использованием последнего технического чуда, вокруг ходит странного вида мужик в кожаном фартуке с чемоданом — и не только местных легенд по этому поводу не рождается, но и вообще никто ничего не замечает! В Медном — достаточно людей старшего возраста, которые были ребятишками еще до войны. Никто ничего не помнит — ни грузовиков, ни экскаваторов... И в Твери тоже никто ничего не помнит...

Это, пожалуй, самое странное в рассказе Токарева — полная амнезия местных жителей. Наверное, их после всего гипноизлучателем обработали...

...Прокуратура образца 1991 года, не обремененная историческими знаниями, проглотила эти показания, как окунь червяка, но теперь всерьез воспринимать такое уже просто неприлично.

Казалось бы — в чем смысл так издеваться над прокурорами? Как обычный протокол, так и его видеоаналог ограждены от любопытных взоров тайной следствия, их никто никогда не увидит. К чему этот художественный свист?

Возможно, просто ради любви к искусству. А может быть, и не только... Ведь, несмотря на все тайны следствия, запись того допроса практически сразу ушла в широкое обращение. То ли ее тоже передали полякам, и оттуда она уже пришла в Россию, то ли как-то иначе... Однако ее видел еще Юрий Мухин в середине 90-х годов, когда готовил свой «Катынский детектив». Возможно, дед с самого начала просчитал эту игру и преподнес ее устроителям ха-а-ароший подарок! То-то он был так улыбчив и словоохотлив...

...А теперь, на закуску, впечатления тверского журналиста, в 1992 году посетившего Токарева и немало удивленного увиденным:

«Февральским вечером 1992 года я не без труда нашел довольно скромный особняк на тихой улочке древнего Владимира...

После настойчивых звонков мне, незваному гостю, открыл дверь сам хозяин. Я сразу узнал его. Фотографии генерала частенько украшали материалы в областной печати, посвященные партизанской деятельности в годы войны, разведывательной работе в тылу врага. Разведработой на территории области и руководил Д.С. Токарев.

Это был очень пожилой человек. Явно плохо видевший, но не побоявшийся вступить в разговор с невесть откуда свалившимся журналистом. Внимательно выслушав меня, не глядя на мои документы, со словами: "Раз из Калинина, заходите" — пригласил в дом. В гостиной представился и протянул руку. Сухую и крепкую мужскую ладонь... Это был человек, достойно несший груз своих лет. С чуть глухим, но ясным голосом, лицом грубоватым, но с четкими мимикой и жестами знающего себе цену военного... Это был не солдафон. Речь, прекрасная память, обилие тонких замечаний, деталей при описании событий, логика говорили об уме природном, неординарности личности...»3

И в самом деле неординарная личность — вы не находите? Вот только знают его не по тому, как он восстанавливал законность, и не по работе времен войны, а по выдуманным продажными мерзавцами палаческим подвигам...

Примечания

1. Подробнее об этом: Прудникова Е. Последний рыцарь Сталина. М., 2005; Прудникова Е. Творцы террора. М., 2007.

2. http://www.katyn-books.ru/1940_2000/doc/index.html

3. Шаркав Ю. Генерал от НКВД. // Караван + Я. 2000. № 288. 20 сентября 2000 г.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты