Библиотека
Исследователям Катынского дела

На правах рекламы:

• Читать новинки книг 2017 года!

Глава 1. Межвоенная идиллия, или счастье лежит на Востоке

 

Зло нужно искать не в войне, а до войны, в самых мирных по внешнему обличью временах. В эти мирные времена совершаются духовные убийства, накопляется злоба и ненависть.

Николай Бердяев. Философия неравенства

Итак, в 1917 г. рухнула Российская Империя и начала реализовываться полуторавековая мечта поляков о возрождении Польши. Один из захватчиков польских земель канул в Лету, оставались еще два — Германия и Австро-Венгрия. Но главное — начало было положено. В 1918 г., после подписания в Брест-Литовске мирного договора между Германией и Советской Россией, была установлена западная граница последней, которая фактически подтверждала, что Россия не имеет к Польше никаких территориальных претензий. Советское правительство заявляло: «Все договоры и акты... касающиеся разделов Польши, ввиду их противоречия принципу самоопределения наций и революционному правосознанию русского народа, признавшего за польским народом неотъемлемое право на самостоятельность и единство, — отменяются настоящим бесповоротно»1.Тем не менее каких-либо отношений с тогдашней польской властью в лице так называемого Регентского совета установлено не было. Все же он был создан на оккупированной Германией территории Польши, принадлежавшей ранее России.

К концу 1918 г. стало ясно, что и Германия, а следовательно, и Австро-Венгрия вместе с ней, проигрывают войну. Одновременно революционное брожение охватило и Польшу. В Люблине было создано так называемое «народное правительство», в программе которого провозглашалось самоуправление, 8-часовой рабочий день, национализация имений и т.п. Ввиду этого Регентский совет добился от Германии освобождения лидера Польской социалистической партии Пилсудского, находившегося к этому моменту в Магдебургской крепости, куда он угодил из-за несговорчивости. Создавая свои знаменитые антирусские легионы под фактическим покровительством Германии и Австро-Венгрии и получая от них вооружение, он, однако, не пожелал взять на себя какие-либо обязательства перед «кормильцами», решив, что дежурного «спасибо» им будет вполне достаточно. Впрочем, по свидетельствам современников, сиделось ему в германских застенках не так уж и плохо, во всяком случае, особенных бытовых неудобств, даже с учетом условий военного времени, он не испытывал.

Когда же освобожденный отец-командир польских легионеров прибыл на историческую родину, то тут же сосредоточил в своих руках всю полноту власти, став не кем иным, как «временным начальником государства». Что фактически означало создание личной диктатуры. Но как бы то ни было, историческая справедливость восторжествовала. Польша снова стала независимым государством, а польский народ, доселе разделенный границами Австрии, Германии и России, наконец воссоединился.

Вот только, вопреки возникшему тогда же мифу, своим возрождением польское государство скорее уж было обязано Первой мировой войне, приведшей к падению России, Германии и Австро-Венгрии, чем подвигам «революционера» Пилсудского и его легионов. Но, несмотря на этот очевидный факт, героическая легенда о том, как польская нация добилась освобождения собственными силами, жила до самого конца Второй мировой войны, вселяя в особо горячих ура-патриотов призрачную надежду на повторение чуда, которого на самом деле никогда не было. Ну а пока время горьких разочарований еще не наступило, вновь восставший из пепла польский феникс начал оперяться и даже вставать на крыло. О чем свидетельствовала лихорадочно сформированная из частей, входивших раньше в вооруженные силы России, Германии и Австро-Венгрии, польская армия.

Что касается России, то она, заполучив нового западного соседа, начиная с ноября 1918 г. предпринимала естественные, но тщетные попытки установить с ним дипломатические отношения, от которых поляки под разными предлогами уклонялись. Тем не менее, невзирая на периодические недружественные акции с польской стороны, в том числе и расстрел миссии Российского Красного Креста в 1919 г., РСФСР была готова наладить контакты с вновь восстановленным государством. Но, к сожалению, вдохновленные легкостью, с которой Польше в этот раз досталась независимость, ее идейные вожди испытали настолько сильное «головокружение от успехов», что стали вынашивать совсем другие планы.

И вот уже из нафталина истории извлечены романтические воспоминания о славном боевом прошлом и сладкие грезы о Польше, раскинувшейся от Балтийского моря до Черного, а легионеры сомкнули плечо к плечу в едином порыве воссоздать польское государство в границах, ну, хотя бы, 1772 г. для начала. К тому же надежду на успех этого предприятия подпитывала объективная слабость России, вконец измотанной революцией и Гражданской войной, продолжительность и результаты которой трудно было предугадать. В том числе и благодаря усилиям Польского правительства во главе с Пилсудским, активно поддерживавшего националистические движения на Украине и Белоруссии.

События развивались следующим образом. Не успела Германия после подписания капитуляции в ноябре 1918 г. завершить вывод своих войск с оккупированных территорий бывшей Российской империи, как проживавшие в Литве и Беларуси поляки создали так называемый Комитет защиты восточных окраин, который тут же обратился за помощью к Пилсудскому. Понятно, что тому только того и требовалось: вот он — кратчайший путь к осуществлению заветной мечты о новой сильной Польше. Так была поставлена сверхзадача по включению в польское государство всей Литвы, половины Латвии, нескольких уездов Северо-Востока России, почти всей Беларуси и Западной Украины, включая Волынь и Подолию.

Кстати, объективные предпосылки для этого уже существовали, поскольку еще при немцах поляки предусмотрительно начали создавать свои вооруженные организации в Минске, Слуцке, Вильно (Вильнюсе), Ковно (Каунасе), Лиде и Гродно. И хотя именовалась эта подготовка по-польски изящно «формированием отрядов самообороны», благородная цель защиты от агрессора была в данном случае лишь дымовой завесой. Подтверждением чему может служить тот факт, что уже 7 января 1918 г. декретом Пилсудского эти нелегальные формирования под командованием специально назначенного генерала вошли в состав Войска Польского. Тогда же был создан и Комитет обороны окраин, который обратился к польскому правительству с предложением об оказании этим формированиям финансовой помощи. Польское правительство это предложение, естественно, решило положительно. Что касается идеологического обоснования задуманного броска на Восток, то за ним также дело не стало, его кратко и емко сформулировал один из ведущих польских политиков и суперпатриотов того времени Роман Дмовский:

«Между самой сильной немецкой нацией и русской нацией нет места небольшой нации, мы должны стремиться к тому, чтобы стать нацией большей, чем мы являемся»2.

Сказано — сделано, и новоиспеченная польская армия уже в январе 1919 г. начала активные военные действия на всем восточном направлении от Литвы до Волыни против РСФСР, а в Галиции и Подолии — против Западноукраинской Народной Республики (образовалась в 1918 г. на бывших австрийских землях). Стало ясно, что обретшая долгожданную независимость Польша отнюдь не собиралась признавать ее в отношении соседних народов. Да и вела себя новая польская армия вполне себе в духе походов гордой шляхты на Московскую Русь в Смутное время. Дошло даже до того, что некоторые польские газеты вынуждены были помещать сообщения о бесчинствах польской армии на востоке.

Всех, хотя бы заподозренных в сочувствии советской власти, арестовывали, пытали, расстреливали, невзирая на пол и возраст. В качестве наглядного примера приведем сообщение 2-го отдела (разведка, контрразведка и аналитика) командования 4-й польской армии на занятых белорусских территориях: «Польское общество (на оккупированных землях. — Авт.) в энтузиазме стремления к соединению с Польшей не осознает, что оно является национальным меньшинством, а потому ему необходимо налаживать отношения с местным населением, не углубляя антагонизмов, ибо самой большой нашей силой в будущем может быть моральное воздействие, а не ярко выраженный шовинизм и нетерпимость....»3.И хотя разведка трезво смотрела на вещи, проку от этого было немного, поскольку распираемые от осознания своей исторической миссии легионеры на подобные «мелочи» внимания не обращали. Такова была армия. А что же местный «польский элемент»? Тот же 2-й отдел оценивает политическую деятельность местных поляков как «просто вредную».

Неудивительно, что преступления, которые совершали военнослужащие польской армии на оккупированных территориях в отношении непольского населения, быстро привели к соответствующему вооруженному сопротивлению. Возникло партизанское движение, получавшее помощь не только из Советской России, но даже из Литвы. Поведение же польских властей было настолько шокирующим, что вызвало однозначно просоветские настроения у местного населения. А потому даже современные польские историки вынуждены признавать, что во время войны 1920 г. большая часть белорусского населения стояла на стороне большевиков. Что касается собственно партизанских действий, то они велись еще до середины 20-х годов. Причем сначала под руководством белорусских эсеров, осевших в Каунасе, и лишь позже — Коминтерна.

В этой связи очень ценным является факт признания польской стороной следующего:

«Большинство участников этого движения составляли лица, для которых идеологические и национальные аспекты были делом второго плана. Польские власти не сумели, однако, решить ни одной проблемы, связанной с существованием в границах государства многочисленного белорусского национального меньшинства. Экономическая ситуация на северо-восточных землях Польши, национальная и религиозная политика... не давала никаких шансов на бесконфликтность действий белорусов в качестве граждан государства»4.

Теперь же заострим внимание на хронологии польской восточной кампании. В мае 1919 г. в Польшу прибыли подкрепления в виде польских соединений, сформированных во Франции, так называемой «армии Галлера». А уже в ходе июньского наступления того же года была ликвидирована Западноукраинская Народная Республика. Однако аппетиты Пилсудского и его верных приспешников от этого только выросли, и в декабре 1919 г. поляки подписали военное соглашение с Латвией, после чего началось совместное польско-латышское наступление против советских войск в районе Двинска (Даугавпилса).

22 января 1919 г. власти РСФСР направили польскому правительству официальную ноту на предмет начала мирных переговоров. Польское правительство не только не ответило на нее, но и скрыло ее от польской общественности, поскольку Пилсудскому был нужен не мир, а лежащие на Востоке новые территории. При том что поляки проживали и в Германии, а посему формальный повод для того, чтобы прихватить землицы еще и на Западе, как будто имелся, да только с немцами воевать Пилсудский не осмелился. Те же, в свою очередь, в отличие от Советов, за просто так, во имя сомнительной исторической памяти, щедро разбрасываться территориями не пожелали. Последовали плебисциты, которые Польша большей частью проиграла. Столь же скромными оказались и результаты восстания в Силезии. Хотя бы потому, что определялись они Англией и Францией, исходя из собственных геополитических интересов, не подразумевавших расширения Польши в западном направлении. Чего не скажешь о восточном. Что, впрочем, и понятно. Польский ли «натиск на Восток», немецкий ли, какая, собственно, разница?

А что же Россия? Чем она отвечала на польский вызов? Неужто одними лишь дипломатическими нотами? Да нет, поначалу «Советы» подняли брошенную им «перчатку» и захват поляками Киева 7 мая 1919 г. парировали контрнаступлением, в ходе которого польские войска были не только выбиты из Украины, но и отступили до Варшавы. Вот только закрепить этот успех из-за многочисленных ошибок командования Красной армии так и не удалось.

К тому же противник переиграл «комиссаров» и в стратегии: правительство Польши сумело привлечь в свою армию широкие крестьянские массы путем создания сельскохозяйственного банка и выделения огромных сумм на раздел и выкуп крупных поместий. Да и «спонсорская» помощь Запада, в основном Франции, пришлась полякам настолько кстати, что Красная армия вынуждена была отступить. Впрочем, к тому моменту обе стороны были уже порядком измотаны и в конце концов остановились на линии старых немецких окопов периода Первой мировой войны. Только тогда начались и первые контакты между Польшей и Россией на правительственном уровне, завершившиеся 18 марта 1921 г. подписанием мирного договора в Риге, ознаменовавшего собой не только завершение военного противостояния, но и фактическое разделение двух народов — украинцев и белорусов — между Польшей и Советской Россией.

В результате этого договора Польша получила территорию в более чем 200 тыс. квадратных километров, на которой было сформировано 8 воеводств: Белостокское с преобладанием поляков, Виленское со смешанным польско-еврейско-белорусским населением, Новогрудское, где численное преимущество имели белорусы, Полесское, где белорусов и украинцев было поровну, а также Волынское, Львовское, Станиславовское и Тернопольское, где титульной нацией являлись украинцы. Всего же, поданным переписи 1931 г., на включенных в состав Польши по рижскому договору землях проживало около 13 млн человек — примерно одна треть всего населения Польши.

Но и это было еще не все, что перепало ненасытным полякам по положениям Рижского договора. Так, несмотря на то что в ходе военных действий польскими войсками только на территории Беларуси был нанесен ущерб на 52 млн царских золотых рублей, советское правительство согласилось выплатить Польше в годичный срок 30 млн золотых рублей, признавая вклад польских земель в экономику России! Вместе с тем, против всякой логики, Польша освобождалась от ответственности за долги и финансовые обязательства Российской империи, при том что, как часть ее, получала часть иностранных кредитов! О сколь-нибудь сравнимых благодеяниях в отношении Польши со стороны послевоенных Австрии и Германии история умалчивает, зато хорошо известно, что сегодняшние граждане независимой Польской республики спят и видят, как бы им за ограбление «восточных окраин» в 1939 г. выставить счет азиатам-русским, да побольше! А что, халява, так халява!

Однако вернемся в годы двадцатые. А они показали, что подымавшаяся как на дрожжах Польша не знала удержу ни в чем. Похоже, до сроку дремавшие в ее недрах гены воинственной шляхты дождались своего часа. Правда, век на дворе был уже не восемнадцатый, а как-никак двадцатый, а потому откровенно хищническую политику под лозунгом «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» неуемным польским вождям приходилось всячески камуфлировать. В чем они, впрочем, премного преуспели, и следующую вылазку — захват Вильно (Вильнюса) и прилегающей к нему области — обтяпали чуть ли не в стиле грядущих оранжевых революций века двадцать первого.

А было так. В августе 1920 г., терпя поражение от успешно наступающей Красной армии и стремясь заручиться поддержкой западных держав-победительниц, Польша согласилась с тем, чтобы граница будущей Польши проходила западнее Вильно и тем самым де-факто отдала сам город Литве. А посему какие-либо законные основания для включения Вильно в состав своего нового государства у поляков как будто бы отсутствовали, что, однако же, не мешало им этого страстно желать. А также искать подходящий повод, за которым дело не стало. Ведь в Вильно тоже имелись поляки, и их, само собой разумеется, нельзя было бросать под литовским «игом».

И как раз таки ради этой благородной цели презревший условности бравый генерал Люциан Желиговский выходит из подчинения родной польской армии и проводит на «захваченной» территории, что была названа Срединной Литвой, так называемые выборы в так называемый Виленский сейм, который — бывают же такие совпадения, — в феврале 1922 г. принимает постановление о присоединении Виленской области к Польше. В результате почти вплоть до начала Второй мировой войны Литва и Польша формально находились в состоянии войны. Заметим в скобках, что вступившие в Западную Украину и Белоруссию в 1939 г. советские войска подобной изворотливости не проявили, а потому на них прочно наклеили ярлык агрессора. Да что ж тут поделаешь, видно, не в каждой армии найдется «бунтарь-одиночка» вроде Желиговского, личность и подвиги которого остались недооцененными не только российскими, но даже и американскими историками. В частности, Р. Пайпсом в его «Истории Советской России (М., Прогресс, 1990. С. 252): «...в ходе советско-польской войны советские войска освободили Вильно... 12 июля 1920 г. ...был подписан мирный договор с буржуазным правительством Литвы... хотя в дальнейшем это не спасло Литву от потери Вильно, захваченного польским грабителем Желиговским...»5 Впрочем, справедливости ради, отметим, что романтиком в каком-то смысле Желиговский все-таки был, ибо уже во время Второй мировой войны пытался проповедовать идеи федерации славянских государств...

А теперь оставим в покое Желиговского и рассмотрим очередную польскую авантюру, ибо, как очень скоро выяснилось, от изящного «заглатывания» Вильно и его окрестностей чувство легкого территориально-исторического голода у новой Польши не ослабело. И, видимо, исходя из принципа «Польша везде там, где есть поляки», государство романтиков (если судить по классикам польской литературы), которое с извечным призывом «За вашу и нашу свободу» должно было прирастать и впредь, попыталось заодно откусить и часть Латвии. Забыв о том, что еще совсем недавно Латвия была верным союзником Польши в борьбе с Россией, польские «каталы» пустили в ход уже опробованную крапленую карту, а именно «вспомнили» о беззащитных поляках, белорусах-католиках и латгальцах, чересполосно проживавших в районе от бывшего Двинска (Даугавпилса) до Белоруссии. Но наученные горьким опытом соседей латыши уступать не захотели, да и поляков на спорных территориях было все-таки маловато. Так что по зрелому размышлению «романтики» ограничились отступными, стребовав с независимой Латвии для своих небедных соплеменников кругленькую сумму в качестве компенсации за земельные наделы, конфискованные у 130 польских землевладельцев во время земельной реформы 1920 г. На том пока и остановились. Вот только успокоились ли? Вторая мировая показала, что нет.

Впрочем, до Второй мировой оставались еще почти двадцать лет мирной жизни, которые Польша употребила во благо своих граждан. И не беда, что это благо зиждилось на ущемлении прав не относящихся к ней народов. Ведь правда всегда на стороне победителей. Особенно когда они за свои ратные подвиги получают землю в качестве военных поселенцев, а следовательно, и возможность обеспечить безбедное существование себе и своей семье. Что же то тех, кто проживал на этой земле раньше, в частности украинцев и белорусов, то ничего, потеснятся как побежденные, таков их удел.

Отдельный разговор — захваченные в ходе «освободительных» походов на восток советские военнопленные, а их число на территории Польши, по разным данным, составляло от 150 до 170 тыс. человек, а также военнослужащие белых частей. С точки зрения поляков, какой-либо разницы между ними не существовало, для них они были русские, а значит, исконные враги. Из попавших в плен красноармейцев 70 тысяч погибли от голода и болезней в лагерях молодого польского государства, по утверждениям польских же историков, уже тогда стремившегося к построению подлинной демократии. Хотя чему тут удивляться, если издавна культивировавшаяся в польском обществе неприязнь к России как к главному врагу Польши переросла в активную, ничем не прикрытую ненависть ко всем русским без разбору. Неважно, кем они были, пленными красноармейцами или интернированными белыми казаками. Красноречивое свидетельство тому можно найти в журнале «Родина». Вот воспоминания одной из прибывших из польского плена (лагерь Брест-Литовск) в марте 1920 г.: «Комендант обратился к нам с речью: "Вы, большевики, хотели отобрать наши земли у нас — хорошо, мы дадим вам земли. Убивать я вас не имею права, но я буду так кормить, что вы сами подохнете". 13 дней мы хлеба не получали, на 14-й день, это было в конце августа, мы получили около 4 фунтов хлеба, но очень гнилого, заплесневелого... Больных не лечили, и они умирали десятками... В сентябре 1919 г. умирало до 180 человек в день»6.

Так поступали с красными, представителями армии Советов, которая в сознании польской военной и политической элиты была нечем иным, как армией быдла, и человеческого отношения не заслуживала по определению. Ничуть не лучше, а порой даже и хуже — с белыми. В том же номере журнала «Родина» имеются сведения о тяжелой участи интернированных деникинцев, а они были отвратительны не только своей русскостью как таковой, но и тем, что в отличие от большевиков не признавали самого факта отделения Польши от России.

Ушедшие из Одессы в начале 1920 г. под натиском красных войска генерала Бредова решили двигаться на соединение с поляками. При этом участник этих событий генерал Штейфон писал, что о поляках белые не имели никаких сведений, за исключением того, что Польша тоже воюет с Совдепией7. Надо признать, что поначалу поляки отнеслись к прибывшим белым войскам неплохо и даже как будто шли переговоры о выделении им участка фронта для ведения совместных боевых действий против красных. Но так было лишь до тех пор, пока ситуация на фронте складывалась в пользу красных. Впоследствии бредовцы были интернированы с условием временного пребывания на территории Польши до возвращения к Деникину при условии сдачи оружия и обозов. Но как только они сдали оружие, их тотчас же загнали в лагеря для интернированных, которые по сути являлись концлагерями. Не в счет было и то, что еще совсем недавно Деникин содействовал отправке в Польшу бригады Зелинского, сформированной на юге России из польских беженцев, и возвращению тех же самых беженцев на родину.

Когда же положение на фронте изменилось в пользу начавших наступление польских войск, бредовцы и вовсе превратились в глазах поляков в ненужную обузу. Со всеми вытекающими последствиями. Материальная помощь с Запада, который формально являлся союзником белых, до лагерей, в которых находились военнопленные, не доходила. Содержались они в совершенно неприспособленных зданиях с окнами без стекол, где им приходилось спать прямо на земле, переносить издевательства и избиения. Случалось, что по баракам стреляли, видно, кипела душа у храбрых польских охранников от одной мысли, что русские, пусть и пленные, топчут священную польскую землю. Адъютант генерала Бредова Циммерман впоследствии вспоминал: «Один из полковников, заведовавших лагерями, в резкой форме спросил меня: понимаю ли я, что я нахожусь в пределах польского государства и что обращения к иностранным военным миссиям совершенно неуместны и могут лишь иметь отрицательные последствия... В военном министерстве сидели почти исключительно "пилсудчики", относившиеся к нам с нескрываемой злобой... Они ненавидели старую Россию, а в нас видели остатки этой России...»8 О том же писал и генерал Промптов: «Полгода войска и беженцы протомились в польских лагерях за проволокой, без денег, в одежде и обуви, пришедших в негодность, на крайне скудном пайке... Отношение поляков, чрезвычайно любезное, предупредительное и заискивающее поначалу, пока мы были вооружены и представляли силу, сменилось недоброжелательностью и презрением после того, как мы сели за проводку». Неудивительно, что в свете этих мрачных обстоятельств, крокодиловы слезы, проливаемые ныне польской стороной по поводу горькой участи соотечественников, попавших в советские лагеря в 1939 г., вызывают сочувствие далеко не у каждого. Что делать, шановни панове, как аукнется, так и откликнется.

Впрочем, панове, кажется, никогда и не скрывали, что в данном вопросе руководствоваться общепринятой логикой они не собираются и вовсю оперируют навязшими в зубах двойными стандартами. А потому рассуждают, видимо, следующим образом: как можно сравнивать заморенных голодом красноармейцев с польскими офицерами, если первые ничтожные лапотники, а вторые цвет нации? Кстати, по крайней мере в частных беседах подобную точку зрения автору слышать приходилось. Но и это еще не все. Ибо существует еще одна не менее научно-фантастическая версия, в соответствии с которой межвоенная Польша, захватывая чужие земли и гноя в лагерях сотни тысяч военнопленных, на самом-то деле спасала Европу от большевизма. Вставала, так сказать, живым щитом на пути у чуждых цивилизации бесчисленных орд. Понятно, что полякам сознание своего исторического «величия» — словно бальзам на душу, вот только известен ли спасенной Европе сам факт спасения, доселе неведомо.

Обидно, однако, другое. А именно то, что сегодня, в период относительности всех принципов, наверняка найдутся оправдатели для этой польской галиматьи, видя ее первопричину в закономерной реакции поляков на многие годы их вынужденного рабства в составе Российской империи. Вот только доводы в защиту этого тезиса будут у них слабоватые, ибо давно и широко известно, что проклятый русский царизм как-либо персонально, по национальному признаку, поляков не притеснял, и на территории Российской империи они пользовались правами ничуть не меньшими, чем прочие населявшие ее народы, а в западных губерниях даже представляли собой привилегированный слой. Даже присягу в русской армии поляки произносили на родном языке, что тем не менее не мешало им относиться к ней в высшей степени формально.

Что же касается пресловутой цивилизованности, которой панове так любят кичиться, то, как вы, надеюсь, уже успели заметить, до сих пор у нас с Вами не было ни малейшей возможности в ней удостовериться. В конце концов, не считать же самым ярким из ее проявлений уже упомянутое выше массовое уничтожение русских военнопленных в польских лагерях. Или варварскую расправу над делегацией советского Красного Креста в 1919 г. А ведь тогда польских жандармов не остановило даже то обстоятельство, что наивные большевики поручили руководство ею поляку, известному революционному деятелю Брониславу Весоловскому, который был соратником по борьбе с проклятым царизмом аж самому Пилсудскому! Ан нет, не договорились. Весоловского сочли предателем и недрогнувшей рукой порешили, а наконец свободная (от чего?) польская пресса пропела его убийцам панегирик: «...Все это совершили храбрые воины, с огнем кладущие жизнь за отчизну. Расстрел этой якобы миссии Красного Креста был типичным актом коллективного самосуда, каковой представляет собой явление самозащиты общества, когда оно не доверяет эффективности официальной юстиции... Подсудимые признаются в убийстве членов советской миссии, считая, что они не несут никакой вины, так как действовали из идейных соображений...»

А теперь признайтесь, такая постановка вопроса вам ничего не напоминает? А именно революционную законность, в которой премного преуспели столь ненавистные «цивилизованным» полякам большевики? Одно непонятно: почему же их тогда возмущало ровно такое же «вероломное» отношение с противоположной стороны? Похоже, тут снова либо проблемы с логикой, либо с (не к ночи будь помянутыми!) двойными стандартами. Дескать, свою блистательную цивилизованность следует демонстрировать только перед теми, кто ее достоин, остальным и чего попроще сгодится. Особенно этим дикарям русским. Даром что их всемирно знаменитый писатель А.П. Чехов однажды заметил, что по-настоящему интеллигентному человеку бывает совестно даже перед собакой.

И все же не будем уж очень увлекаться выводами и обобщениями. Для них еще наступит свой срок, а пока продолжим анатомировать голые факты истории. В частности, послевоенного государственного строительства изрядно расширившейся Польши, которая мгновенно позабыла о взятых на себя обязательствах. Так, согласно Рижскому мирному договору она обещала Советской России предоставить белорусам, русским и украинцам, оставшимся на отошедших к ней территориях, все права, обеспечивающие свободное развитие культуры, языка и выполнения религиозных обрядов, а УССР и РСФСР согласились возвратить полякам различные военные трофеи, все научные и культурные ценности, вывезенные с территории Польши начиная с 1 января 1772 г., когда часть Польши была включена в состав Российской империи. Однако благие намерения с польской стороны так и остались на бумаге, и очень скоро новая Польша стала вести себя как государство одной нации. Какой — нетрудно догадаться. А то, что в восточных воеводствах Польши — на так называемых Восточных окраинах — даже по официальным данным поляки составляли всего 39,7 % — не смущало никого. Хотя нет, пожалуй, все-таки смущало, раз уж поляки немедленно взялись за колонизацию этих земель.

Но была и другая причина для подобного рвения, выражавшаяся в понятной заинтересованности польских крестьян, которые, как и в России до революции, не могли похвастать большими наделами. Неблагоприятную ситуацию подогревало и то обстоятельство, что по всей Польше, в отличие от соседней России, оставались нетронутыми крупные поместья. А это, в свою очередь, нервировало подверженный красной заразе простой люд, то и дело порывавшийся поделить излишки земли. Да и неудачно начавшаяся война с Советами общего настроя не улучшала. А потому, дабы избежать нежелательных последствий, а заодно и заманить селянина в армию, польскому правительству пришлось пообещать земельную реформу.

Затем, когда наступление Советов все-таки отбили, земельный вопрос со всей своей остротой встал вновь. И вновь зажиточные соплеменники вернувшихся с фронта польских крестьян не пожелали делиться излишками, причем до такой степени, что в 1921 г. в Польше законодательно была закреплена неприкосновенность частной собственности. Которая тем не менее не распространялась на присоединенные «восточные окраины» и их обитателей: украинцев, белорусов и русских. Напротив, там допускалось разделение государственных имений, имений с плохим ведением хозяйства и принадлежащих лицам, враждебным польской нации. Кроме того, разрешалось выкупать за мизерные суммы излишки земли за Бугом, то есть у землевладельцев бывшей Российской империи.

Как раз-таки за Бугом польские реформаторы и развернулись: излишки земли выкупили и раздали ветеранам боев с Советами, так называемым осадникам, то бишь военным поселенцам-колонистам. Таким образом начали возникать поселки колонизаторов из бывших польских военных на украинских и белорусских землях. Их созданием польские власти убивали двух зайцев: и окраины больше на Польшу смахивать стали, и народу для догляду за гражданами, не желающими стать поляками, прибавилось. Что, собственно, никем и не скрывалось. Тот же Винценты Витое, борец за крестьянские права, лидер Народной партии (Стронництво Людовэ), сидевший при Пилсудском за защиту крестьян, откровенно заявлял, что только польский крестьянин в состоянии закрепить за Польшей земли на «восточных окраинах», поскольку он их освоит и защитит. В связи с чем на ум приходит история США, где в свое время тоже осваивали пространства и защищали их от дикарей.

По данным «Энциклопедии истории Беларуси», только на территорию Западной Белоруссии в период 1921—1939 гг. с этнически польских земель было переселено около 300 тыс. так называемых осадников, а также разных категорий чиновников и рабочих. Так в Западной Белоруссии вместо обещанной культурной автономии началась политика сплошной полонизации. В том числе и путем крутых мер в отношении местной системы образования. «Несмотря на то что в Версальском (статья 2), Рижском (статья 7) договорах и в конституции Польской Республики (статьи 111—116) за белорусами в составе Польши признавалось самостоятельное политическое, культурное и экономическое развитие, только до марта 1923 года из 400 существовавших к моменту аннексии белорусских школ были закрыты все, за исключением 37. Одновременно там было открыто 3380 польских школ, преимущественно в послевоенное время»9. Количество белорусских школ систематически сокращалось, и в 1938—1939 школьном году оставалось 5 общеобразовательных польско-белорусских школ, 44 школы с белорусским языком, как одним из предметов, и 1 гимназия. Та же участь постигла белорусские учреждения культуры и общественные организации.

«Православная церковь, как в украинских, так и в белорусских областях, в межвоенной Польше подвергалась тяжелым преследованиям. По данным организаций обоих меньшинств, 1300 церквей были преобразованы в католические, частично с кровопролитием»10. Однако и эта бесстрастная объективность немецких исследователей не отражает безрадостной картины во всей ее полноте, а потому мы дополним ее сведениями о физическом уничтожении православных церквей поляками, приведенными в статьях и проповедях архиепископа Серафима (Соболева), современника тех событий: «Самое разрушение церквей производится вандальским способом. Неожиданно ночью, под охраной пулеметов, появляется отряд полицейских, иногда с арестантами, и к утру церковь уничтожается до основания. При этом бывают случаи ужасного кощунства над св. Дарами и другими священными предметами нашего религиозного почитания. Священники и прихожане, которые пытаются защитить святыни, избиваются полицией, арестовываются и предаются суду. Все жалобы высшим властям остаются безответными»11. Показателен и тот факт, что тогда же, а именно с 1938 г., из немногочисленных чудом уцелевших православных церквей поляки целенаправленно изгоняют русский язык. При этом запрещаются, как проповеди на русском языке, так и церковное делопроизводство. Тем самым новая польская власть дает понять, что искоренение всего русского на восточных окраинах является одним из основных направлений внедрения «более высокой польской цивилизации».

Об этом же писал в своих воспоминаниях один из видных белорусских националистов Я. Малецкий: «Перед тем как разразилась Вторая мировая война, жизнь в Западной Белоруссии находилась под тяжелым прессом польского национализма. Белорусское национальное движение едва дышало под непрестанными преследованиями польских полицейско-административных властей, которые тешили себя видением уже в ближайшем будущем уничтожить на белорусских землях все белорусское»12.

Попытки же белорусской интеллигенции хоть сколько-нибудь ослабить давление и установить более-менее нормальные отношения с польскими властями неизменно терпели крах. По свидетельству все того же Я. Малецкого, современника описываемых событий, это не удалось даже незначительной группе «полонофилов». Их лидер Радослав Островский быстро впал в немилость у поляков и во второй половине 30-х годов был переведен работать учителем в Лодзь. «Да и как могло развиваться среди белорусов полонофильство, когда польское правительство цинично пророчило, что через 50 лет на территории Жечы Посполитой (Польской республики) и следа не будет чего-либо белорусского, и ради этого виленский, новогрудский и белостоцкий воеводы глушили минимальные проявления белорусской культурно-национальной деятельности среди народа?»13

На украинских землях дело обстояло не лучше. Вот что рассказывает об этом участник 2-й мировой войны, историк и публицист Збигнев Залусский: «Только на Волыни в 1938 г. в костелы было преобразовано 139 церквей, разрушено 189, оставлены действующими лишь 151. И так шаг за шагом ликвидировались украинские культурные или же хозяйственные учреждения в бывшей Восточной Галиции... Опять же на Волыни, на селе, где 80 % населения составляли украинские крестьяне, из 2 тысяч общеобразовательных школ только 8 было украинских, а в 500 украинский использовался в качестве второго»14.

В Восточной Галиции в 1922 г. было 2247 польских школ, 2426 украинских и ни одной двуязычной, однако всего через 3 года положение радикально изменилось: польских школ стало 2325, украинских 745 и двуязычных 745. Да и в других частях нового польского государства, население которых составляли славянские меньшинства, ситуация была ровно такая же. Переговоры с украинцами об учреждении для них национального университета окончились провалом, правительство отвергло доводы украинской стороны относительно создания такового во Львове (еще бы, там ведь надо было укреплять пока что неудовлетворительную «польскость»). Небезынтересно, кстати, что по этому поводу писал уже известный нам З. Залусский: «...когда премьера очередного правительства пилсудчиков, профессора Казимежа Бартля спросили, не собирается ли он наконец открыть украинский университет во Львове, то он якобы ответил: "Сначала мне пришлось бы расстрелять половину сейма"».

Естественно, что подобное состояние вещей вызывало среди белорусского и украинского населения справедливое негодование, которое усиливалось под влиянием просачивающихся сквозь кордоны известий о происходящем на территории СССР. А там, при всех идеологических и прочих перекосах, национальные культура и образование не только не притеснялись, но и имели государственную поддержку. Как уже упоминалось, это приводило к возникновению партизанского движения, наиболее сильно проявившегося на Волыни.

Реакция польского правительства тоже не заставила себя ждать и выразилась в создании так называемого Корпуса охраны пограничных территорий (КОП), задача которого в двадцатые годы состояла в борьбе с антипольским партизанским движением. Предпринятые репрессивные меры, состоявшие в карательных операциях, хотя и привели к снижению активности партизан, имели результатом усиление враждебного отношения местного населения как к польскому государству, так и к польскому населению, являвшемуся на этих территориях меньшинством. А потому и после ликвидации партизанского движения КОП распущен не был и стал в дополнение к полиции еще одним репрессивным органом в приграничных областях с непольским населением.

Таким образом, действия правительства, направленные, казалось бы, на укрепление позиций Польши в восточных воеводствах, на самом деле усугубляли и без того напряженные отношения между поляками и местным населением. А особенно преуспели в этом так называемые осадники, военные поселенцы, привлечение которых на вновь присоединенные территории носило массовый характер и воспринималось украинцами и белорусами как ярко выраженная колонизационная. Что и неудивительно, поскольку помимо земельных участков осадники наделялись еще и определенным объемом полицейских полномочий, заведомо противопоставляющих их остальному, непольскому, населению.

Следствием всех этих действий польских правительств, независимо от того, на какой партийной основе они формировались, стало усиление позиций нелегальных организаций националистического толка. И если на территории с белорусским и литовским населением положение было более или менее стабильным, то на территории Украины с 1919 г. существовала организация «Воля», позже преобразованная в «Украинскую войсковую организацию» (УВО) и ставившая целью создание украинского государства.

Следующим ответом радикальных элементов украинского общества на притеснения со сторон поляков явилось создание в 1929 г. на основе УВО «Организации украинских националистов» (ОУН). Фактически можно говорить о том, что ОУН объявила войну польскому государству. Она провозглашала лозунг «национальной революции» и добивалась независимости Украины исключительно вооруженными методами. Уже на первом съезде ОУН в 1929 г. была принята резолюция, в которой значилось: «...в ходе национальной революции должно произойти полное устранение с украинских земель всех оккупантов». А таковыми на территории Волыни и Галиции являлись поляки. И потому свои действия ОУН увязывала с террористическо-диверсионными действиями против местной польской администрации, а также польского населения. ОУН также использовала террор против украинских деятелей, старавшихся достичь взаимопонимания с польским правительством, против украинских организаций левого толка и представителей СССР в Польше. Кроме того, в своей борьбе ОУН делала ставку на фашистскую Германию, надеясь, что с ее помощью ей удастся освободиться от Польши.

В свою очередь, власти санационной Польши использовали деятельность террористических групп ОУН в качестве повода для проведения «замирения» по принципу коллективной ответственности. То есть попросту отказались от поисков конкретных исполнителей тех или иных актов саботажа и диверсий, на скорую руку сколачивая карательные экспедиции из полицейских и армейских формирований. Дабы поскорее успокоить польскую общественность, группировки подобных «миротворцев» направлялись в населенные украинцами места, зачастую и в такие, где никаких антиправительственных действий не предпринималось.

Прибывая в украинские деревни, польские «миротворцы» первым делом стирали с лица земли все, что говорило об украинской принадлежности: срывались доски с наименованиями украинских общественно-культурных организаций, громились и уничтожались читальни, библиотеки, кооперативы. Отмечались случаи изнасилования женщин. Во время обыска в крестьянских домах выбивались стекла, высыпалось зерно, разбивалась домашняя утварь. Армейские подразделения стреляли в демонстрантов на Волыни. Там, где особо жестоко проводилось подавление национального движения, развитие чувства национального унижения неизбежно вело к поддержке боевиков Организации Украинских Националистов. В тюрьмах, в концентрационном лагере Береза Картуская подвергались пыткам и издевательствам сотни и тысячи украинцев и белорусов. Противоположная сторона в долгу не оставалась и отвечала выстрелами, жертвами которых становились и министр правительства, и польские служащие, и ни в чем не повинные люди. Там же, в Березе Картуской, получил хорошее польское «воспитание» и Тарас Боровец, будущий создатель «Полесской Сечи» Украинской повстанческой армии, оказавшейся не по зубам Армии Крайовой.

А теперь представим свидетельства украинцев о новой польской родине. «После польско-большевистской войны в 1920 г. и подписания Рижского договора в 1921 г. на Волыни и на Восточной Галичине наступила эпоха господства поляков. "Восточные территории" на это время стали ареной конфликтов, которые касались буквально всех сторон жизни. "Полонизация", особенно при режиме "санации" маршала Юзефа Пилсудского, постоянные ущемления национального образования, закрытие греко-католических и православных церквей, дерзкая деятельность многочисленных польских полувоенных обществ, проблема "осадников" (согни тысяч поляков, в основном военных, в рамках государственной программы переселялись на Волынь и, в меньшей степени, на Восточную Галичину, получали лучшие земли и занимали абсолютное большинство должностей в государственном секторе), контрибуции, ревизии на селе и в кооперативном движении, подавление культурно-автономистских устремлений, и наконец просто вопиющее социальное неравенство — все это вызывало сопротивление украинцев, и как результат, акты гражданского неповиновения.

Попытки поляков и украинцев найти общий язык (деятельность Волынского воеводы Генрика Юзефского, митрополита УГКЦ Андрея Шептицкого) находили понимание среди рядовых граждан, но наталкивалось на яростную оппозицию радикалов по обе стороны баррикад»15. И как результат этого, после вступления Красной армии 17 сентября 1939 г. на территорию Польши подразделения польской армии, формировавшиеся на территории Восточных окраин и сражавшиеся в соответствии с присягой против немецких войск, просто-напросто самораспустились. Рассудив, что с того момента как польское государство перестало существовать, данная ему присяга уже ни к чему их не обязывает. По крайней мере такой логикой руководствовались солдаты 11-й дивизии польской армии, которые 17 сентября 1939 г. спокойно разошлись по домам.

«Межвоенная Польша по существу так и не стала единой интегрированной страной. Всегда в ней была Польша А и Польша Б., — констатировал уже известный Вам З. Залусский. — Это касалось не только экономической политики государства, но затрагивало позиции всех политических течений и самого обыденного человеческого сознания. Все польские политические движения исключали из своей деятельности Восточные окраины. Сознательно и планомерно их не подключала к своим действиям по борьбе с диктатурой Пилсудского и парламентская оппозиция... С точностью наоборот, каждый сигнал, что "на окраинах что-то шевелится", был одновременно сигналом для внутреннего мира в центре страны. В государственной администрации людей для наказания посылали на восточные окраины, как в сибирскую ссылку»16.

С небольшими сокращениями приведем отрывок из воспоминаний потомка известного русского княжеского рода А. Трубецкого, которого военная судьба в 1942 г. забросила из гитлеровского плена в Западную Белоруссию: «Как я уже говорил, имение было расположено в Западной Белоруссии, отошедшей после революции к Польше. Основное население — белорусы, но все командные посты занимали поляки, смотревшие на белорусов свысока. ...Многие крестьяне, с которыми я общался в

Щорсах и Болотце, жаловались на национальный гнет... Притеснение по линии национальной сочеталось с притеснением экономическим. (Одна из форм такого притеснения — осадники — легионеры Пилсудского. Им были выделены лучшие земли, и они жили хуторами среди местного населения как люди высшего свойства. Это была опора Польши на востоке страны. В 1939—40 годах их всех вывезли на восток в наши лагеря, как и всю польскую «верхушку» — интеллигенцию.) Правда, ради справедливости надо сказать, что тамошние крестьяне материально жили в большом достатке, совершено несравнимо с тем, как жило наше колхозное крестьянство. Но так уж устроен человек, что ему всегда плохо.

... Во всяком случае, когда в 1939 году власть поляков кончилась, особенно недовольные и обиженные стали мстить наиболее рьяным притеснителям. Были зверски убиты на краю графского парка несколько поляков, наиболее ненавистные крестьянам»17.

Тем парадоксальнее звучит высказываемое сегодня польской стороной мнение о том, что вступившая в 1939 г. на территорию Западной Украины и Белоруссии Красная армия нанесла удар в спину польским войскам, которые якобы имели возможность стабилизировать положение на фронте за счет частей на востоке. Имея в виду «восточные окраины», населенные преимущественно украинцами и белорусами, в подавляющем большинстве не считающими своим долгом воевать за чуждое им по сути государство. Больше того, явление массового неподчинения польским властям возникло и в тех регионах, куда РККА еще даже и не вступила. Так, например, г. Скидель под Гродно был захвачен и в течение 2-х дней удерживался повстанцами из местного населения. В результате, вместо того чтобы отражать немецкое нашествие, частям польской армии приходилось подавлять подобные выступления. При этом в соответствии с действовавшим военным положением повстанцы попросту расстреливались. В отместку лидер белорусских национал-социалистов Фабиан Акинчиц представил немецкому командованию свои предложения относительно создания белорусской диверсионной группы для действия в тылу польской армии.

К тому же, как отмечают польские же историки, на большей части северо-востока Польши не только не имелось крупных подразделений польской армии, но даже и полиции, которая эвакуировалась вместе с госадминистрацией и местными органами самоуправления. Вслед за польским правительством и польским главнокомандующим паном Рыдз-Смиглы, сбежавшими из Варшавы за границу уже на четвертый день войны. В этой ситуации, когда структуры польской власти фактически распались, а советские еще не были созданы, об общественной безопасности на данной территории не было и речи. Повсеместно совершались нападения не только на подразделения польской армии, но и на гражданское население, а также грабежи, в отдельных случаях сопровождаемые убийствами. Так продолжалось до тех пор, пока органы советской власти и НКВД не заполнили административный вакуум, возникший после распада прежней системы.

Впрочем, современные польские исследователи предпочитают представлять эти события в принципиально ином свете, а именно как инспирированные Советами и вездесущим НКВД, не обращая внимания на то, что наиболее существенную роль в них сыграли бедность и социальное неравенство, творящиеся на вновь присоединенных землях. Да, основными жертвами насилия были этнические поляки, но только потому, что являлись землевладельцами, осадниками, полицейскими и госслужащими различного ранга. Им, как представителям польской армии и государства на восточных окраинах, просто-напросто мстили за понесенные в прошлом оскорбления и унижения. Понятно, что не надо иметь так уж много фантазии, чтобы в наши до приторности либеральные времена истолковать подобные события в качестве имеющих исключительную антипольскую направленность, но вряд ли это отменит неоспоримый исторический факт: организовать эффективное сопротивление немецким войскам в условиях, когда местное население «восточных окраин» не отличалось лояльностью к польским властям, было абсолютно нереально

И все же беспрепятственное вступление Красной армии на территорию Западной Белоруссии 17 сентября 1939 г. произвело эффект своей неожиданностью. Кто бы мог подумать, что польские милитаристы и политики, которые звонко щелкали каблуками да ловко размахивали «сабелькой», так быстренько разбегутся, словно крысы, от большевиков.

А потом был проведен референдум, и области, населенные украинцами и белорусами, воссоединились. И как бы там ни было, а своего, то бишь нужных результатов голосования на территории Восточной Украины и Белоруссии, Советы все-таки добились, вызвав, правда, недовольство и озлобление, но теперь уже с польской стороны. И оно, это озлобление, с особенной откровенностью выразилось в словах одного из ее представителей, жителя Столпинского уезда в Полесье: «Если поляки вернутся к власти, то белорусам тут житья не будет, мы будем их вешать за то, что они оказались предателями, когда входила Красная армия, убегали из польской армии».

В 1941 г., с началом немецкой оккупации, подобные настроения, господствовавшие в пределах северо-восточных земель, нашли свое страшное подтверждение в многочисленных случаях самосудов и передачи поляками гитлеровцам белорусов, сотрудничавших с советскими властями. Кстати, тогда же «отличились» и вернувшиеся с немцами бывшие польские землевладельцы, при поддержке оккупационных властей учинившие расправу над белорусскими крестьянами, наделенными землей после вхождения этих территорий в СССР. Но этому противостоянию поляков и других национальных меньшинств, происходившему с 1939 по 1945 г. и принесшему множество жертв, мы посвятим особую главу.

А в остальном пусть читатель сам рассудит, насколько далеко от истины были большевики, поместившие в газете «Правда» от 14 сентября 1939 г. статью под названием «О внутренних причинах военного поражения Польши», в которой констатировалось: «...в чем же причина такого положения, которое привело Польшу на край банкротства? ...Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств, в особенности украинцев и белорусов... Правящие круги Польши, кичащиеся своим якобы свободолюбием, сделали все, чтобы превратить Западную Украину и Белоруссию в бесправную колонию, отданную польским панам на разграбление... Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима...»

А если кому такая характеристика не по нраву — все же она взята из большевистской передовицы, — для тех приведем мнение русского философа Ивана Ильина, наиболее последовательного и непримиримого идейного врага советской власти. Так вот что он писал в 1931 г.: «Всюду, где имеются национальные меньшинства, тщетно добивающиеся культурной автономии, свободы вероисповедания, языка и школы, — почва для интернационалистической пропаганды большевиков дана....В настоящее время почти все национальные меньшинства Европы ошибочно убеждены в том, что в советской России существует "национальная свобода" и что коммунисты создали в этом отношении "образцовый строй"»18. И это самое простое объяснение тому, почему значительная часть белорусов, евреев и украинцев с радостью и надеждой встречали Красную армию. И пусть их надежды во многом не оправдались, ничего лучшего поляки им все равно предложить не могли. Да по большому счету и не хотели.

Примечания

1. Р. Пайпс. История Советской России. М.: Прогресс, 1990.

2. Z. Załuski. Droga do pewności. Warszawa. Iskry, 1986.

3. Z. Załuski. Droga do pewności. Warszawa. Iskry, 1986.

4. Białorusini wobec państwa polskiego w latach 1918—1925. Białoruskie Zeszyty Historyczne, t. 1. Białystok, 1994.

5. Р. Пайпс. История Советской России. М.: Прогресс, 1990.

6. Т. Симонова. Поле белых крестов // Родина. № 4, 2001.

7. Бредовский поход // Белое дело. М.: 2003.

8. Т. Симонова. Поле белых крестов // Родина. № 4, 2001.

9. N. Zuelich, J. Vollmer. Unterdrücken, deportieren, auslöschen — die Weissrussen unter polnischem Regime, Stalinismus und Nationalsozialismus.

www.gfbv.it/3dossier/eu-min/zuelch-voll.html

10. N. Zuelich, J. Vollmer. Unterdrücken, deportieren, auslöschen — die Weissrussen unter polnischem Regime, Stalinismus und Nationalsozialismus, www.gfbv.it/3dossier/eu-min/zuelch-voll.html

11. Архиепископ Серафим (Соболев). Об истинно монархическом миросозерцании. Статьи и проповеди. СПб., 1994.

12. Я. Малецкі. Пад знакам Пагоні. Успамины. Таронта: Пагоня, 1976.

13. Я. Малецкі. Пад знакам Пагоні. Успамины. Таронта: Пагоня, 1976.

14. Z. Załuski. Droga do pewności. Warszawa: Iskry, 1986.

15. С. Махун. Две правды // День. Киев, 8.07.2003.

16. Z. Załuski. Droga do pewności. Warszawa: Iskry, 1986.

17. А. Трубецкой. Пути неисповедимы. M.: Контур, 1997.

18. И.А. Ильин. Статьи. Лекции. Выступления. Рецензии. М.: Русская книга, 2001.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

 
Яндекс.Метрика
© 2017 Библиотека. Исследователям Катынского дела.
Публикация материалов со сноской на источник.
На главную | Карта сайта | Ссылки | Контакты